– Нет, не против, спасибо.
Уронив мобильный на мокрый пол балкона, наклоняюсь вперед и с бешено колотящимся сердцем внимательно осматриваю небольшой участок далеко внизу.
Вспоминаю, как, поднимаясь к маяку, почувствовала что-то неладное, но тогда так и не поняла, в чем дело. А теперь с высоты могу увидеть, что именно изменилось на том участке у обрыва.
Предупреждающий об оползнях знак, который и так был покосившимся, лежит на мокрой траве, видимо из-за шторма в понедельник. Так что теперь тому, кто придет сюда в первый раз, как Кай, и в голову не придет, что его жизни угрожает опасность.
Но не эта перемена напрягла меня, когда я сегодня поднималась к маяку.
Вчера утром, когда мы с баронессой случайно встретились в кафе «На берегу», она упомянула о том, что из-за шторма по всему побережью случилось множество оползней.
И вот теперь, глядя вдоль обрыва, я понимаю, как сильно изменилась волнистая линия его кромки. Когда я пришла к обрыву развеять прах родителей и столкнулась здесь с Линн, эта линия возле знака была выгнутой, сейчас она, наоборот, вогнутая. Исчез без следа огромный ломоть поросшей травой земли, как будто мифический гигант поднялся из моря, откусил кусок от скалы и был таков.
И это наверняка произошло в течение последних тридцати шести часов.
И берег после шторма, как и предупреждала Надия, все еще может быть неустойчивым.
«Однажды какой-нибудь местный парнишка, или девчонка, или пьянчужка, или просто кто-то не совсем в своем уме обязательно пройдет мимо нашего знака, край скалы обвалится и несчастный рухнет на камни в море» – так она сказала.
Сердце у меня замирает, как будто кто-то ударил кулаком в грудь, я встаю с пола, и на меня сразу налетает порывистый ветер. И в эту секунду у подножия маяка материализуется Кай. Быстро идет по траве, как мышка, вынырнувшая из своей норки, и направляется прямиком к обрыву.
– Кай! – кричу я, но из-за сильного ветра сама себя еле слышу. – Кай! Не ходи туда!
Порыв ветра проносится по балкону и едва не сбивает меня с ног. Я крепче вцепляюсь в перила и снова кричу:
– Ка-а-ай!
Все без толку. Я слишком высоко и слишком далеко от Кая, и мало того что у меня голос ослаб от стресса и бессонной ночи, так еще и ветер уносит мои крики в противоположную от него сторону.
Кай, то и дело спотыкаясь, быстро идет к обрыву. Подойдя к самому краю, останавливается и смотрит на море. Ветер треплет его волосы.
А я трясу головой и отступаю к стене, не в силах смотреть на это.
Но тут Кай поворачивается к маяку и замечает меня на балконе. Он начинает размахивать руками и что-то кричит, совсем как потерявшийся на ярмарочной площади ребенок. А я машу ему, чтобы он отошел от края обрыва, но он остается на месте. Стоит, сжав кулаки, по стойке смирно и кричит.
Я, естественно, не могу разобрать его слов, но мое воображение делает эту работу за меня.
У меня в голове звучит голос Кая так, будто я стою совсем рядом с ним там, на краю обрыва. И он шепчет мне в ухо: «Я прыгну, Бек. Я умру, и смерть моя будет ужасной, и виновата в этом будешь ты. Мое тело разобьется об острые камни, его разорвет на куски и унесет в море, и все из-за тебя. Прощай, Бек. Хороших тебе снов в темноте».
И вот тогда земля уходит у него из-под ног.
Это похоже на короткий рывок вниз, так дразнят посетителей парка развлечений на аттракционе «свободное падение», прежде чем реально послать в это самое падение.
Небольшой участок земли, на котором стоит Кай, резко опускается где-то на полметра и останавливается. Кай оборачивается, наклоняется и хватается за голову.
Даже издалека я могу прочитать этот язык тела.
Он не собирался бросаться в море с обрыва.
Он был вне себя от отчаяния и решил, что, если пригрозит покончить собой, я открою люк. Но я не поддалась на его угрозу, а теперь уже слишком поздно.
По скале, там, где он стоит, расползаются трещины. Смотреть на это невыносимо, и я отворачиваюсь к стене. Потом слышу жуткий приглушенный грохот и падаю на колени.
Кай выкрикивает мое имя.
А потом… ни звука…
Я упираюсь ладонями в стену с облупившейся краской и яростно трясу головой. Я в таком ужасе, что не могу заставить себя встать и посмотреть туда, где стоял Кай, и твержу себе, что это все произошло не со мной и не с ним. Что этого вообще не было на самом деле.
У меня в ногах звонит мобильный.
– Беккет? – говорит Линн, когда я наконец отвечаю на звонок. – О господи, Беккет. Это ты? Ты в порядке?
Я смотрю на свои окровавленные пальцы, на одежду в грязи и словно вижу все это в первый раз. Рана от осколка уже подсохла.
– Я… я в порядке.
– Слава богу. Я так перепугалась. Где Кай? Он ничего тебе не сделал?
Я вырву твою гребаную глотку, бессердечная сука!
– Его нет, он… упал. Со скалы. Его больше нет.
Линн несколько секунд молчит, я слышу только ее дыхание, а потом она спрашивает:
– Ты в безопасности? Где ты?
– На маяке.
– Иду к тебе. Я уже возле перелаза, сейчас буду на маяке. Ты, главное, никуда не уходи.
Но я не могу здесь оставаться. Я должна спуститься, пойти туда и увидеть все своими глазами.
Прекращаю звонок.
Вернувшись в диспетчерскую с этими бесконечными циферблатами, переключателями и вентилями, становлюсь на колени возле люка, открываю и спускаюсь по приставной лестнице. Потом, морщась от боли, иду вниз по бесконечной спирали винтовой лестницы.
И вот уже стою на твердой земле и вдыхаю свежий, морозный воздух. Солнце поднялось выше и освещает все вокруг мягким розоватым светом.
Иду по траве к краю обрыва. Иду медленно и подхожу не слишком близко. В любую секунду в том же месте может случиться еще один оползень. Один неверный шаг, и я тоже окажусь внизу, буду хватать ртом воздух, пока течение не утащит меня на глубину.
Остановившись там, где чувствую себя более или менее в безопасности, пытаюсь посмотреть вниз. Береговую линию отсюда не видно, но я вижу куски дерна, которые покачиваются на мутной, бурой воде, словно спасшиеся после кораблекрушения. А волны, будто от злости на самих себя, мечутся во все стороны, изрыгая грязную пену.
Там, внизу, никто не смог бы уцелеть, даже самый сильный и опытный пловец.
Кай наверняка уже утонул.
Отступая назад, стараюсь не думать о том, какая там внизу ледяная вода, и в этот момент понимаю, что у самой руки онемели от холода, и прячу их поглубже в карманы. В одном нащупываю какой-то металлический предмет, достаю и понимаю, что это отцовская пряжка с якорем Хэвипорта.
– Беккет!
Резко оборачиваюсь и вижу Линн.
Она только-только поднялась по склону и машет мне рукой. Запыхавшаяся, подходит ближе, и, когда я вижу ее искаженное от волнения лицо, у меня все внутри переворачивается. Я ведь никогда не позволяла себе доверять ей в полном смысле этого слова. Я вообще никому по жизни не доверяла.
Если честно, думаю, что не знаю, как это – кому-то доверять.
Не успеваю я это усвоить, эмоции захлестывают, и я начинаю рыдать.
На душе, прям до боли, кошки скребут, когда представляю другую жизнь, которую мне не дано было прожить, жизнь, в которой Кай никогда не прокрадывался бы тайком в мою комнату, не становился бы моим воображаемым другом, вернее, подружкой и так не провоцировал бы моего отца на жестокость ко мне.
Если бы ничего этого в моей жизни не было, стала бы я лучше? Не случись все это, смогли бы мы с Линн стать настоящими подругами и стала бы наша дружба чем-то действительно значимым, что привязало бы меня к родному городу? И родители не отослали бы меня из дома?
Линн, видя мое состояние, срывается на бег, а я поворачиваюсь к морю и, размахнувшись, запускаю отцовскую пряжку к небу и смотрю, как она по дуге опускается и наконец исчезает из виду.
…Нам казалось, если будем кричать достаточно громко, ветер подхватит все плохое, что делает нам больно, унесет далеко в море и бросит там, и это плохое больше никогда не вернется…
