– Пытаюсь бросить, – сказала она.
– Все нормально. Я не читаю нотации, – заверил я.
Порой люди удивляются тому, что среди врачей и медсестер много курящих. Казалось бы, люди, то и дело соприкасающиеся с разрушительными последствиями курения, должны быть всецело против табака в любых формах. Но многие медработники стараются хоть как-то снять стресс, которому подвергаются на работе. Мне помогали горы, ей – никотин.
Коллин сделала еще одну затяжку и посмотрела через изгородь. Я потянулся и посмотрел на гору за полем. Краткая отдушина была нужна нам обоим.
– Я так и не понял, что было раньше на этом участке, – продолжил я беседу, указывая на заросший сорняком заболоченный прямоугольник. – Огород?
– Это был пруд. А другой доктор Гилмер запускал в него золотых рыбок, – ответила Коллин.
Я впервые заметил потрескавшуюся бетонную скамейку на краю участка.
– Для пациентов, да? Выглядит необычно для этих мест.
Она сделала последнюю затяжку и проговорила:
– Наверное, доктор Гилмер просто решил, что это будет здорово. Он был чудак-человек.
Мы помолчали, глядя на заросший участок.
– Мне говорили, что ограду поставили копы. После убийства и всего такого, – прервала она молчание.
– Зачем?
– А он туда пальцы выбросил.
Она затоптала окурок и пошла обратно в клинику.
Через несколько месяцев я вошел в смотровую, где меня дожидался 73-летний господин с оценивающим взглядом. Мы были незнакомы. Как правило, его принимал мой коллега Коладонато.
– Здравствуйте, мистер Беррис. Все хорошо? – спросил я.
– Да, сэр, – улыбнулся он, продолжая меня с интересом рассматривать.
Я привык к странностям характера пациентов. Одним хочется поделиться историей своей жизни. Другие полностью замыкаются и неохотно говорят даже о собственных симптомах. Третьи стараются сбросить напряжение шуточками, как будто дискомфорт испытывает сам врач.
Я подумал, что Беррис относится к последним. Это был повидавший виды мужчина с растрепанными седыми волосами, в заношенных джинсах и выцветшей черной футболке. Из медкарты Берриса я узнал, что его беспокоят боли в коленях, нажитые фермерским трудом. Я был готов услышать неприличные анекдоты или рассказы о выращивании картошки. Меня это не беспокоило, лишь бы ему было хорошо.
Но не успел я приступить к вопросам о его остеоартрите, как Беррис осклабился и сказал нечто, заставившее меня замереть на месте:
– Другой доктор Гилмер о тебе знает.
– Прошу прощения?
– Другой доктор Гилмер. Ну, ты меня понял. Винс Гилмер, который в тюрьме сидит.
Я кивнул.
– Ты на него похож, знаешь ли, – продолжил он.
– Правда?
– Стопудово. И он знает, кто ты такой. Сдается мне, он не больно рад, что ты его тут сменил, – отметил Беррис.
В этот момент случилось нечто, чего не бывало со мной с тех пор, как в Габоне к нам в клинику пришел одиннадцатилетний мальчик с торчащим из головы топором. Я испытал резкий шок. Тело похолодело и напряглось, зрачки сузились, и примерно пять секунд я не слышал ничего, кроме шума хлынувшей в голову крови. Потом я вернулся к Беррису, его полубезумной улыбке и абсолютной уверенности, с которой он делился этими новостями.
Беррис наверняка заметил, что я побледнел, и ему это явно понравилось. Он заулыбался еще шире и самодовольно хихикнул.
Вновь овладев собой, я спросил:
– Как вы об этом узнали?
Отвечать мне Беррис не стал. Он задумчиво почесал голову и улегся на смотровую кушетку.
– Он готовится на выход. А когда выйдет, захочет вернуть себе свое, – произнес он.
Правда? Я осознал, что на самом деле не знаю, так это или нет. Я всегда считал, что другой доктор Гилмер отбывает пожизненное за преднамеренное убийство с особой жестокостью, но так и не удостоверился в этом. А если он выходит, то, разумеется, появится здесь и обнаружит меня.
Небрежно прикладывая стетоскоп к спине Берриса, я спросил:
– А откуда вам известно, что он выходит?
– Один человек на той неделе сказал, – ответил он.
Это прозвучало настолько убедительно, что я не усомнился.
Тут в дверь постучалась Робин. Ей нужно было взять у пациента кровь. Но увидев мое лицо, Робин вывела меня в коридор.
– Что-то не так? У вас такой вид, как будто вы привидение встретили.
Услышав мой рассказ, Робин нахмурилась, чего прежде с ней не случалось.
– Надо бы с этим разобраться. Давайте-ка я ненадолго подменю вас, – сказала она.
Робин пошла брать у Берриса кровь, а я пару минут приходил в себя в коридоре, тупо уставившись в его медицинскую карту. Я глубоко дышал, представлял себе горы и пытался центрироваться, как учила меня Дейдре.
Успокоившись, я зашел к пациентке в соседней смотровой. Это был рутинный прием по поводу диабета. Я был на полном автопилоте: «Сладкое контролировать. Метформин продолжать. Повторный анализ на гликированный гемоглобин через шесть месяцев. Физкультура ежедневно. Старайтесь не есть ничего белого». Вскоре она уже шла к выходу.
Я снова стоял в тесном коридоре и смотрел на дверь смотровой. У меня получилось успокоиться, но я удивлялся настолько сильному испугу. Медицинское образование обычно лишает человека страха. Доктора боятся не вида окровавленных внутренностей, а возможности допустить врачебную ошибку, которая навредит пациенту или приведет к его смерти.
Но, стоя у дверей смотровой, я испытывал страх другого рода. Это был страх за собственную жизнь.
Из дверей вышла Робин.
– Готово, – произнесла она. Вид у нее был совершенно спокойный. – Похоже, он перешел на другие темы. Я только что наслушалась всего про реформу здравоохранения, – добавила она шепотом.
И действительно. Когда я зашел в смотровую поговорить об инъекции в коленные суставы, Беррис как будто напрочь забыл, о чем мы с ним говорили раньше. Он сосредоточенно разглядывал бинт на своем предплечье и рассеянно кивал, когда я рассказывал о потенциальных рисках инъекции стероидов и приема обезболивающих.
– Итак, запомните: не принимайте эти таблетки перед поездкой за рулем или работой с газонокосилкой, – отчеканил я, когда он собрался уходить. – Только вечером. Аварии нам ни к чему.
– Спасибо за заботу. Не буду, – ответил он. Немного задержавшись в дверях, Беррис хмыкнул в очередной раз. – И, это, док… – Я поднял глаза и увидел, что он проверяет дверную ручку своей мозолистой рукой. – На вашем месте я бы подумал о смене замков. – Беррис снова ухмыльнулся и был таков.
К моему рассказу об этом событии Дейдре отнеслась невозмутимо.
– Да ладно. Может, он слегка не в себе и решил попробовать нагнать на тебя страху? – предположила она, когда мы кормили ужином детей.
– И у него получилось, – проговорил я.
Стараясь сохранять спокойствие в присутствии детей, я объяснил, что я – легкая мишень; человек, который извлек выгоду из тюремного заключения доктора Гилмера; человек, который пользуется плодами его упорных трудов. Понятно, что к врачебной практике он уже не вернется, но наверняка захочет оказаться в знакомых местах.
– Короче, я влип, – подытожил я.
– Думаю, ты слегка преувеличиваешь, – ответила она. – Это же не «Мыс страха», мой дорогой.
Когда вечером я позвонил моему брату Баррету, он отнесся к этой ситуации далеко не так оптимистично.
Мы с Барретом очень разные. Я – сельский врач, он – финансист. Я играю в теннис на общественных кортах в выцветшей футболке с портретом Обамы; он надевает белую теннисную форму и входит на газон своего клуба. С его точки зрения, я идеалистичный социалист с далеким от реальности видением мира. Несмотря на мои многочисленные доводы, он так и не согласился с тем, что Америка – не меритократия, а человек должен иметь право на медицинскую помощь.
При этом мы братья и любим друг друга. В тот вечер мне было совсем не до политики. Меня интересовало его мнение о ситуации, в которой я оказался. Баррет – спокойный, собранный и безукоризненно честный человек. Я всегда могу рассчитывать, что он скажет именно то, что думает. К тому же по работе ему приходится заниматься покупками крупных компаний, поэтому он мастерски оценивает риски.
