В Кэйн-Крик проблемы здравоохранения предстали передо мной во всей своей красе. У меня были пациенты по программе бесплатной медицинской помощи неимущим, пациенты с дорогими индивидуальными страховками и пациенты, никогда в жизни не платившие страховым компаниям. У меня были и пациенты, уже много лет ждавшие чего-то вроде «Закона о доступном медицинском обслуживании», и пациенты, категорически возражавшие против его принятия. Как ни странно, наиболее яростными противниками этого закона были как раз те, кто выиграл бы от него больше других.
– Ну и что вы думаете по поводу этого бреда с государственной медициной? – спросил меня 55-летний кровельщик Уэйн Уотсон в разгар дебатов в Конгрессе. Он страдал диабетом и постоянно нуждался в инсулине, поэтому расширение программы бесплатной медицинской помощи было бы ему крайне полезно.
Я всегда старался отвечать на этот вопрос тактично и честно, проявляя уважение к взглядам пациентов и не стесняясь однозначно выражать собственные. В тот день со мной была Лора, и я чувствовал себя обязанным служить ей примером. Мне не хотелось выглядеть медицинским роботом. Винс Гилмер им точно не был. Я хотел, чтобы мои пациенты видели во мне не только врача, но еще и человека. А для этого мне нужно было делиться своими мыслями так же открыто и честно, как и они.
– Ну, мне кажется, что право на медицинскую помощь относится к основным правам человека, – ответил я. – Я считаю, что она должна быть доступна каждому, и мой долг сделать так, чтобы в наших местах это стало реальностью. Думаю, многим людям этот закон пойдет на пользу – они получат больше услуг, при этом налоги не увеличатся.
Распространяться на эту тему я не стал. Я достаточно быстро усвоил, что даже намек на передовые взгляды сделает меня в глазах местных жителей социалистом или свихнувшимся либералом из Эшвилла.
Каковым я в какой-то мере и являлся.
Но я так же быстро понял, что, если буду уважительно относиться к своим пациентам и прислушиваться к ним, мои политические взгляды станут им совершенно безразличны. Будучи непредубежденными людьми, они чтили многообразие мнений и догадывались, что, несмотря на мечты об электромобиле, а не о громадном внедорожнике, в душе я простой парень из Теннесси с единственной реальной целью – заботиться об их здоровье. Они понимали, что в первую очередь я хочу, чтобы они не болели. Я же осознавал, что они называют меня социалистом шутки ради и покатятся со смеху, если я предположу, что они состоят в Чайной партии.
Незадолго до Рождества, когда горы уже покрылись снегом, Уэйн снова пришел ко мне на прием. Он широко улыбался.
– А у вас сегодня хорошее настроение, – сказал я.
– Рождество на подходе, док, – ответил он и развернул перед моим лицом эшвиллскую городскую газету. На первой полосе красовалось фото, на котором Кай, Лея и я стояли у рождественской елки вместе с тогдашним губернатором Северной Каролины, республиканцем Пэтом Маккрори. – Я так и знал, что вы – республиканец! – сказал Уэйн с торжествующим видом.
Я улыбнулся и поблагодарил его. Точно так же я говорил «спасибо» десяткам других пациентов, которые подшучивали надо мной, когда выгружали в клинике рождественские вкусняшки. Я никому не сказал, что на самом деле мы оказались на рождественском приеме у губернатора случайно и что после этой фотографии я долго излагал ему свои взгляды на реформу здравоохранения.
Эти люди все еще не знали моего истинного «я». Но это не имело значения, потому что на первом году работы в Кэйн-Крик я убедился в главном: моим пациентам нужен человек, который серьезно относится к их здоровью и выслушивает их. Их слишком часто обманывали, и они уже не верили благим намерениям. Они ценили реальные дела – выписанный рецепт, процедуру УЗИ или дополнительные пятнадцать минут моего пристального внимания. Они нуждались в заботе и добром слове врача, которому можно доверять и даже считать его другом.
Именно поэтому они так любили другого доктора Гилмера. Он был своим. Он посещал их на дому. Он помнил их дни рождения. Он был врачом детской футбольной команды и не просил за это платы. На фоне всего этого тот факт, что сейчас он сидит в тюрьме за убийство, был просто непостижим.
Весь первый год работы в Кэйн-Крик я замечал нечто необычное – казалось, что отца убил не Винс Гилмор, а кто-то еще. Мои пациенты как будто не хотели или не могли поверить в то, что их добрый доктор совершил зло. Когда я время от времени спрашивал их об этом, они, как правило, замыкались в себе.
«Мне просто непонятно. Он же был не из таких», – сказал мне один из местных старожил.
«Стараюсь не задумываться об этом, – ответил другой пациент. – Просто вспоминаю человека, который мне очень помог. Иду к вам на прием и все еще надеюсь увидеть его».
В апреле, когда зацвели цветы, у нас начались проблемы с мышами. Кэйн-Крик стоит в окружении лесов и полей, и клиника стала привлекать этих мелких грызунов. Такие гости нам были не нужны.
Мы перепробовали все: вызывали дератизаторов, ставили мышеловки, отремонтировали стены и двери клиники. И все равно – каждое утро мы убеждались, что на кухне побывали мыши. А Лора однажды увидела одну в приемной.
Не зная, что делать, я в один прекрасный день рассказал об этой проблеме пациентке. Далеко не первой попавшейся – мне не хотелось делать эту мышиную историю достоянием гласности. Но Терри Уорли можно было доверять. Эта приветливая добросердечная женщина была офис-менеджером клиники при Винсе Гилморе и к тому же его близким другом. Я подумал, что, если раскрою ей эту тайну, она может рассказать о моем предшественнике.
– А, и у нас была та же проблема, – проговорила она, когда я простукивал молоточком ее колени, проверяя рефлексы. – Противная мелюзга.
– И что вы делали? Как вы их истребляли?
– Никак. Винс не разрешал их убивать, – сказала она.
– Вы шутите?
– Нет, нисколько. Он не разрешал их травить. Накупил целую кучу щадящих мышеловок, они туда попадали, а он потом относил их обратно в поля.
Этот образ не выходил у меня из головы весь год. Убийца, отбывающий пожизненный срок, бережно держит в руках мышку, а потом выпускает ее в поросшее травой поле.
Я был просто обязан узнать больше.
4
Паранойя
Далеко не сразу мое любопытство превратилось в страх, переросший в паранойю. Все это копилось, и совокупность вещей, каждая из которых по отдельности наверняка затерялась бы в неумолимом ритме моей новой работы, стала чем-то большим – черным облаком на периферии моего сознания.
Примерно через год я выяснил, что представлял собой заросший сорняком огороженный участок за парковкой нашей клиники.
У меня была привычка выходить подышать свежим воздухом в обеденный перерыв. После нескольких часов, проведенных в кондиционированных смотровых, залитых светом неоновых ламп, летняя жара и влажность на удивление бодрили. По дороге к краю поля, раскинувшегося позади здания клиники, я проходил мимо обнесенного заборчиком участка, который считал бывшим огородом. Дышалось легко и привольно. С помощью Дейдре я даже придумал себе медитативное упражнение: минут на пять сосредотачивал внимание на далеких горах и старался избавиться от всех мыслей об утренних пациентах, их болезнях, страданиях и тревогах. А потом возвращался к работе.
Мои попытки медитировать оказывались удачными далеко не всегда. Моим стараниям сосредоточиться на настоящем мешало то, что Дейдре называла «обезьяньим умом». Достичь дзенского спокойствия мешали постоянные мысли о следующем пациенте и куче незавершенных утренних дел. Но вид гор неизменно умиротворял и придавал сил.
Как-то раз я возвращался в клинику и понял, что я тут не один. У огороженного участка стояла женщина в медицинской форме с сигаретой во рту. Ее заметно смутило, что я застукал ее за курением. Я знал ее по работе в медицинском центре Эшвилла, а сегодня она подменяла одну из наших медсестер. Наша клиника была такой маленькой, что, если кто-то из медсестер брал выходной, приходилось вызывать подмогу из города. Женщину звали Коллин. Она жила неподалеку, поэтому ей не составило труда приехать к нам в клинику. Некоторые пациенты уже были знакомы с ней.
