Как и я, Майк ежедневно приезжал на работу из Эшвилла на своей старенькой малолитражке. Однако, в отличие от меня, он не испытывал противоречивых чувств по этому поводу. Когда вскоре после выхода на работу я спросил Майка, не думал ли он переехать в ближайший к клинике городок Флетчер, он рассмеялся. «Да нет конечно! То, что я работаю в деревне, не значит, что и жить я должен там же», – сказал он.
А сейчас он оторвался от своего компьютера в тесном офисе и дал мне пять. «Добро пожаловать на борт, братишка. Твой стол вон там», – сказал он и показал на дальний угол комнаты. Сам Майк разместился у окна и украсил стену своими дипломами и фотографиями жены и сына, ровесника Кая. Они освежали это темноватое и сыроватое помещение, в котором еще и попахивало плесенью. Серый ковролин на полу видывал лучшие времена, а мое рабочее кресло заржавело. Все это напомнило мне страховое агентство, которое было некогда у моего деда в небольшом городке в Джорджии.
Я положил свои вещи и заглянул в общую кухню. Обшарпанный столик, явно перекочевавший из чьего-то подвала, был завален разнообразными снеками не первой свежести. Микроволновка была заляпана жирными пятнами. Но из окна открывался великолепный вид на гору Фасги в лучах утреннего солнца.
По сравнению с горой клиника казалась крошечной, убогой и жалкой. Стоя на этой тесной кухоньке, я ощутил – вдобавок к нервозности, волнению и стремлению поскорее приступить к работе – еще и нечто сродни разочарованию. На мгновение перед моим мысленным взором предстала кипучая деятельность в отделении реанимации, куда, как мне некогда казалось, меня обязательно возьмут работать по окончании медфака. Я смотрел на заросший участок за зданием клиники и думал: «Все эти усилия – медфак, стажировки, ординатура – ради вот этого вот? Обследовать диабетиков в помещении бывшего гаража?»
Но потом я вспомнил Габон и моих тамошних пациентов, фотографии которых я взял с собой, чтобы развесить в смотровых, как смотрели на меня эти люди, когда я лечил их в джунглях. Это была простая безыскусная медицина с использованием самых элементарных лекарств и творческих подходов к решению сложных проблем. Врачует не здание. Врач обязан выполнять свой долг где угодно, будь то коридор заброшенной школы, крыльцо старинной церкви или жилой дом у подножия Аппалачей.
«Это, конечно, не Тадж-Махал. Но это наш дом», – сказал Майк Коладонато, делая последний глоток кофе перед началом рабочего дня.
В тот день моим первым пациентом был завсегдатай клиники Кэйн-Крик.
– Это идеальный способ получить представление о людях, которых мы здесь принимаем, – проговорила Робин, передавая мне распечатку карты мужчины 65 лет с хронической гипертонией. – Не называйте его Уильямом.
– А как нужно к нему обращаться?
– Родственники прозвали его Упрямцем. Он единственный, кто все еще вспахивает свою землю вручную. Ходит с плугом за парой старых мулов.
Первым, на что я обратил внимание, войдя в смотровой кабинет, был запах. Нельзя сказать, чтобы от Упрямца пахло прямо-таки плохо. Просто это был запах, с которым я в жизни не сталкивался. От Упрямца веяло то ли пожаром, то ли кострищем, то ли дымом десяти тысяч курительных трубок. Впоследствии я узнал, что в доме Упрямца постоянно топилась дровяная печка, у которой грела свои больные суставы его жена Эвелин. К тому же он самостоятельно сжигал свой мусор и палил траву на своем участке.
Он был тощ и смугл. Несмотря на августовскую жару, одет в видавший виды рабочий комбинезон и застиранную фланелевую рубашку с закатанными рукавами, из-под которых виднелись натруженные мозолистые руки.
– День добрый! – сказал он, слегка церемонно поднимаясь мне навстречу с сердечной, но несколько скептической улыбкой. Мне сразу стало понятно, что в кабинете врача ему не слишком комфортно.
– На что жалуетесь?
– На кашель. Так что кольните меня пенициллином, и я пошел, – произнес он.
– Ну, это уже немного устарело. Давайте я вас осмотрю для начала, – ответил я с улыбкой.
– Между прочим, это мне ветеринары в детстве прописывали. Лошадиными дозами, и ничего, помогало, – буркнул он.
– А почему пенициллин вам кололи в ветлечебнице? – спросил я.
– Сынок, я ведь вырос в округе Йенси. Там никаких докторов не было.
Я измерил ему пульс и прослушал легкие. Он выглядел на удивление здоровым для его возраста, о чем я ему и сообщил.
– Может, сегодня давление малька повысилось. Поматывало, когда за плугом ходил, – отметил Упрямец.
Я заглянул в его карту.
– Похоже, гипотиазид мы вам уже назначали, – сказал я.
– Да знаю я. Не работает это, – отчеканил Упрямец, подозрительно взглянув на меня.
Зато самому Упрямцу довелось поработать немало. За двадцать минут приема он рассказал мне, что вырос в округе Йенси, а потом переехал в соседний Банкомб и несколько десятилетий выращивал табак на продажу и овощи для собственного прокорма. В конце семидесятых он купил участок земли и по сей день работает на нем вместе с братом. Из западной части Северной Каролины он выезжал всего два раза в жизни и больше не собирается.
– А сюда приехали верхом на муле, да? – спросил я заинтересованно.
Он слегка нахмурился:
– Сынок, на мулах верхом никто не ездит. Это рабочая скотина. Ты у нас, похоже, вообще ничего не знаешь.
Я покраснел. Упрямец был прав. Я ничего не знаю. Ни о нем, ни о жизни в этих краях, а о мулах и подавно.
Извинившись за свою глупую ошибку, я выписал ему другой гипотензивный препарат и предложил зайти провериться через месяц. Он без особого энтузиазма согласился, пожал мне руку и перед уходом вручил стеклянную консервную банку, которая лежала в бумажном пакете у его ног.
– За труды, – сказал он.
– А что это?
– Домашняя закрутка. Тому, другому Гилмеру очень даже нравилось.
Я вырос в сельской местности. Я знал, что такое домашние закрутки. Но то, что было в банке, не имело ничего общего с ярко-желтыми пикулями, которые закатывала в банки моя бабушка. Это была какая-то сероватая субстанция, отдаленно напоминающая засоленные мозги.
Вызвав из глубин памяти остатки южного акцента, я поблагодарил Упрямца, а банку отнес на кухню и присовокупил к коллекции закусок на столе. Я так и не смог заставить себя открыть ее, хотя и пытался сделать это хотя бы из уважения к подарку. Банка оставалась на кухонном столе очень долго.
Следующей на очереди оказалась полная противоположность Упрямцу: дама сорока с небольшим лет в брючном костюме, с дорогой прической и обручальным кольцом с огромным бриллиантом. На Упрямца я потратил лишние пять минут, и женщина была слегка раздражена ожиданием.
«Мне нужно направление к ортопеду. Локоть просто замучил. Даже в теннис играть не могу», – пожаловалась она.
Она рассказала, что живет в этих местах с недавних пор. Ее муж отошел от дел, и они вдвоем переехали в дом своей мечты – особняк с четырьмя спальнями, построенный на месте коневодческой фермы примерно в десяти милях от нашей клиники. «Всем детям хватит места. Другое дело, что они к нам вообще не приезжают», – не умолкала она, пока я обследовал ее локоть.
Я гордился своими познаниями в спортивной медицине, но было ясно, что ей нужен именно специалист. Хотя я мог вколоть ей точно такие же стероиды прямо сейчас и за гораздо меньшие деньги, она хотела на прием к человеку, который занимается исключительно локтями. Я выписал даме направление к спортивному врачу в Эшвилле, и она тут же удалилась. Такое впечатление, что ей просто не терпелось отбыть восвояси. Впоследствии я замечал то же и за другими более состоятельными пациентами клиники. Им было некомфортно дожидаться приема в одном помещении с местными бедняками, вроде парня, которого я принимал после ланча. Ему был 21 год, он восстанавливался после зависимости и вот уже два дня ничего не ел. Он сказал, что почти полгода ничего не употребляет, но с трудом зарабатывает на еду: «Раньше в местном супермаркете консервированный томатный суп стоил доллар тридцать пять, а с прошлой недели стоит уже два доллара. А мне это просто не по карману».
