Да и вообще – работа была нужна мне позарез. Учеба на медицинском факультете обошлась недешево. Долги по кредитам только росли. Я должен был кормить семью, которой вот-вот предстояло пополнение.
Разумеется, на собеседованиях говорить о таких вещах не принято. Поэтому, когда председатель комиссии предложил мне рассказать о себе, я решил копнуть поглубже.
«С чего начать?» – сказал я собравшимся в комнате начальникам.
Следующие двадцать минут я посвятил краткому изложению истории моей жизни. Я рассказал комиссии об отце – протестантском священнике, который служил капелланом в военном госпитале, а потом стал психотерапевтом-юнгианцем. О матери – учительнице начальных классов. О мачехе – преподавательнице сестринского ухода. Об отчиме – руководителе психиатрической больницы в городке штата Теннесси, где я вырос, который в выходные превращался в странствующего пресвитерианского проповедника.
Я рассказал им о том, что желание стать врачом появилось в восемь лет, когда я увязался за отцом в госпиталь и увидел важных докторов в белых халатах.
Я описал детство в городке Мартин, штат Теннесси, – рыбалки с отчимом на прудах, игры в лесу с моим братом Нэйтом, сбор орехов для пирога.
Я поведал про свое раздвоенное детство, про то как приезжал в гости к отцу и мачехе и попадал из мира кукурузных полей, одноэтажных домов с террасами и «фордов» в мир трехэтажных коттеджей в закрытых поселках и «БМВ».
Я рассказал, что всегда чувствовал себя где-то между мирами – северным и южным, городским и сельским, изысканным и по-крестьянски простым, – как научился перемещаться между домами и что почерпнул у каждого из родителей.
У матери-учительницы я научился жадной любознательности и неослабевающей настойчивости в практических делах. Она всегда знала, чего хочет, и смело принималась за дело, не боялась передумать, если выяснялись новые подробности. Отец-капеллан научил меня нравственным основам медицины. Он верил, что исцеление есть дело не только телесное, но и духовное и что все люди обязаны помогать друг другу.
Я отметил, что учился в Дэвидсонском колледже и специализировался на нейробиологии, а также прослушал факультативные курсы по религиоведению и французскому языку. Вспомнил, как несколько лет учительствовал в Париже, готовясь поступать на медицинский факультет Сорбонны. Упомянул, что мой глубокий интерес к работе человеческого мозга увенчался магистерской степенью по нейротоксикологии.
Я рассказал комиссии, как меня дважды не приняли на медицинский факультет, каково это было – получать отказы из всех университетов штата. Однако пересдачи вступительных испытаний и переписывания эссе только укрепляли меня в решимости стать врачом. Бывают люди, воспринимающие отказ как некий знак, после которого нужно перестроиться и перенастроиться. А некоторые, вроде меня и моей мамы, услышав «нет», возвращаются снова и снова, пока им не скажут «да».
На медицинском факультете Университета Восточной Каролины я был старше всех на курсе, а учиться мне помогала та самая неослабевающая настойчивость. Иначе я вряд ли смог бы удерживать в голове многостраничные материалы вроде названий всех до единого черепных нервов или списка критериев острого панкреатита по Рэнсону.
Я получил стипендию имени Швейцера и проходил клиническую ординатуру в Габоне, где каждый комар является разносчиком малярии, а большинство детей голодают. Продержаться там мне помогал неистребимый оптимизм и вдохновляющий пример самого Альберта Швейцера. Этот врач, филантроп и теолог считал своим священным долгом лечение тысяч африканцев. Сначала он занимался этим в лачугах, а потом построил в селении Ламбарене настоящую больницу. Я вспомнил, как лечил там молодого мужчину примерно моего возраста. Он угасал на глазах от неврологического заболевания, известного как синдром Гийена-Барре. Его легкие не функционировали, было необходимо подключение к аппарату ИВЛ. Но в наличии был только мешок Амбу с маской, что означало, что кому-то придется дышать за этого мужчину. Несколько часов за него дышал я сам. По окончании смены я свалился спать на территории больницы. Когда я проснулся, мужчина уже умер. Дышать за него было некому.
Я сказал комиссии, что мы обязаны дышать друг за друга. Что в Америке этот мужчина не умер бы. Что в Габоне жизненно важными являются три простые вещи: еда, доступная медицинская помощь и простое везение. У этого мужчины не оказалось ни одного, ни другого, ни третьего.
Этот опыт заставил меня полностью пересмотреть представление о себе и своей будущей медицинской карьере. Накладывая гипс на сломанные конечности, назначая противомалярийные препараты, принимая роды и борясь с нехваткой продовольствия, я понял все значение первичной медико-санитарной помощи на ее самом элементарном уровне. Смерть этого молодого человека, пусть и невозможная в Америке, показала мне, что и в нашей стране есть проблемы с лечением пациентов, особенно в сельской местности.
Я сравнил сельскую глубинку Северной Каролины с сельскими районами Габона. Оказалось, что базовые потребности одинаковы и там, и там: школьное образование, работающая экономика и доступность медицинской помощи. Для меня сельский врач является олицетворением медицины: такая работа требует от меня влиться в общественную жизнь этих мест, узнать этих людей и сделаться частью их повседневной жизни.
Я сказал комиссии, что работа сельским врачом в Африке позволила мне увидеть пациентов так же, как видел их мой отец-священник – цельными одухотворенными человеческими существами. Эта работа потребовала от меня маминой настойчивости и любознательности. Она подразумевала подходить к оказанию помощи пациентам так же, как мой отчим-проповедник – как к необходимому акту милосердия, исцеления и смирения.
Это и есть то, что я принесу обитателям Кэйн-Крик в селькой глубинке Северной Каролины. Это мой земной долг.
По прошествии примерно тридцати минут я устало откинулся на спинку своего кресла. Мне показалось, что я выступил неплохо.
Уловить настроение членов комиссии было непросто. Мои друзья и наставники доктора Хек и Халковер были вроде бы полностью согласны, но на некоторых других лицах читалось сомнение. Я подумал, не сказал ли я чего-то невпопад или просто наговорил лишнего? Не переступил ли я тонкую грань между увлеченностью и самонадеянностью?
– А вы знаете, почему закрывали эту клинику? – спросил меня гендиректор медицинского центра доктор Текк Пенланд – широкоплечий спортивного телосложения мужчина в возрасте под семьдесят.
– В целом да, но подробности мне неизвестны.
Это было не совсем так. О происшествии в Кэйн-Крик знали все. Любимец местных жителей, врач, сходит с ума и убивает собственного отца. На следующий день он выходит на работу как ни в чем не бывало. Арест, суд. Бесследно исчезнувшие пальцы.
– А вы знаете, что вы и этот бывший врач – однофамильцы?
Я кивнул, и воцарилась долгая пауза. По выражению лиц присутствующих было ясно, что заполнить ее должен я. На самом деле это был их основной вопрос ко мне.
– Послушайте, я же понимаю, – сказал я. – Мы оба носим фамилию Гилмер. Возможно, поначалу пациентам это покажется странным. Но ведь на самом деле это просто совпадение. В этих местах людям не хватает медицинской помощи. Им нужен еще один семейный врач. Не думаю, что моя фамилия как-то скажется на их отношении ко мне, а если и скажется, то вряд ли надолго. Мне ясно одно: другой доктор Гилмер никак не повлияет на мое отношение к пациентам. Я готов принять этот риск.
Доктор Пенланд выглядел все еще не убежденным, но остальные испытали явное облегчение. Острый вопрос закрыт, можно двигаться дальше.
– Ну что же, наверное, мы услышали все, что должны были. Дадим вам знать в течение нескольких дней, – сказал Пенланд.
На самом деле им потребовалось несколько минут. Я только заходил на парковку, когда ко мне подбежал доктор Хек.
– Поздравляю. Тебя взяли, – сказал он.
По дороге домой я заскочил в продуктовый магазин и раскошелился на дорогой сыр и вино по десять долларов за бутылку. Сегодня вечером будем пировать.
