«Ну-ка, покажись нам, докторсито!» – поддразнила меня моя жена Дейдре, когда я вошел в дом. Она каждый раз называла меня так, на испанский манер, чтобы напомнить о временах нашей работы в эквадорской больнице.
Мы познакомились в начале 2000-х годов в летнем лагере для талантливых школьников в Северной Каролине. Я преподавал там нейробиологию, а Дейдре – современный танец. Мы влюбились друг в друга за эпистемиологическими дискуссиями о роли нейронов в танцевальном искусстве и обсуждением маршрутов совместных путешествий. Я не смог устоять перед ее любознательностью, жизнерадостностью и тонким чувством юмора. Во время учебы на медицинском факультете я раз в пару недель пересекал на своей видавшей виды «хонде» все Восточное побережье, чтобы повидаться с Дейдре в Нью-Йорке.
Но по-настоящему мы сблизились после того, как я уговорил ее провести со мной лето в самой известной психиатрической клинике Северной Каролины, где я проходил свою первую студенческую практику, работая с пациентками подросткового возраста, пережившими тяжелую психологическую травму. Дейдре согласилась собрать вещички, приехать в Моргантон и учить моих пациенток йоге только ради того, чтобы быть со мной. Тогда я понял, что хочу жениться на ней. Не каждая женщина способна на такое.
Уложив сына спать, мы с женой расположились с бокалами вина на заднем крыльце дома. В то время Каю было два года, и угомонить его было непросто. К тому же он наверняка почувствовал радостное возбуждение своих родителей.
– Помнишь, что здесь творилось, когда мы купили этот дом? – спросила Дейдре, вытянув ноги прямо перед собой. Она была на седьмом месяце беременности, поэтому бокал вина в ее руке имел скорее символическое значение. Сделав маленький глоток, она передала его мне. – Казалось, этот двор нам в жизни не расчистить. Помнишь, какой бардак нам достался?
– Я боялся, что мы так и не рассчитаемся по этой ипотеке, – сказал я.
– Может, еще и не рассчитаемся. Тебе придется вкалывать по полной программе, – ответила Дейдре с улыбкой.
Мы немного помолчали, глядя на июньских светлячков. Несколько лет экономии на всем. Жизнь великовозрастного студента-медика и профессиональной артистки было трудно назвать спокойной и устроенной. Но этим вечером все, похоже, стало на свои места. Сидя на крыльце нашего общего дома и прислушиваясь к тихому посапыванию нашего сына, я подумал: «А знаешь что? Наверное, теперь у нас точно все получится».
– Мы же всегда этого хотели. Наконец-то у меня есть работа, которая будет кормить и позволит рассчитываться за наш общий дом, – сказал я.
– И еще один ребенок, – продолжила Дейдре, положив ладони на живот.
– Начинается новая жизнь. Наверное, трудные времена позади, – произнес я.
– Хорошо, если бы ты оказался прав, – ответила Дейдре.
А я был неправ. Совсем неправ.
3
Кэйн-Крик
В мой первый рабочий день я проснулся пораньше. Тихо выбрался из кровати, чтобы не разбудить Дейдре, взял в гардеробной мою самую формальную рубашку, заглянул в спальню Кая и потихоньку спустился на кухню выпить кофе. Я принял душ и побрился еще до рассвета и в шесть утра уже сидел в машине. Первые солнечные лучи уже пробивались сквозь ветки сосен. Выехав из Эшвилла, я задумался о предстоящем дне.
Что принесут эти первые часы в качестве полноценного доктора? Как пройдет знакомство с персоналом и пациентами – людьми, с которыми мне, возможно, предстоит работать всю жизнь?
Пейзажи вокруг шоссе были восхитительны: вековые леса, блистающие утренней росой опушки, извилистые горные ручьи. Казалось, что большой город (так сельские жители этих мест называли Эшвилл) остался на другом конце света. Аппалачи – старые горы, собственно говоря, старейшие на планете. Ущелья вокруг них образовались много миллионов лет назад, а люди живут в этих долинах с незапамятных времен.
В эти бедные края уже начали поступать деньги, и это было заметно: рядом с полуразвалившимися трейлерами стояли совершенно новые постройки, заброшенные участки граничили со стройплощадками. Приток новых денег менял жизнь местного населения к лучшему, но соответствующая инфраструктура не спешила появиться.
Создание первого сельского филиала медицинского центра в Эшвиллле объяснялось именно этим. Клиника Кэйн-Крик получила свое название от близлежащей речки и долины. Это ничем не примечательное небольшое здание, слегка перестроенное для медицинских нужд, притаилось между автозаправкой, баптистской церковью и офисом единственного на всю округу ветврача.
По правде говоря, в свой первый рабочий день я проехал мимо него. А когда я развернулся и запарковал машину, навстречу мне уже шла женщина примерно моего возраста в массивных очках и розовом медицинском костюме. «Вы, должно быть, доктор Гилмер. Добро пожаловать, милости просим!» – сказала она с певучим южным акцентом и расплылась в улыбке.
Я узнал ее по голосу. Это была офис-менеджер Терри Ипполито. Она любезно помогала мне с оформлением документов и составлением графика работы. А сейчас она провела меня через главный вход в приемную, где уже расположились несколько моих будущих пациентов. До открытия клиники оставалось около десяти минут, и они коротали время за чтением местных газет.
«Это Лора, наш администратор», – сказала Терри, кивнув на приветливую женщину за стойкой. Лора помахала мне рукой, в другой руке у нее была телефонная трубка. Я впервые услышал, как она бодро произносит фразу, которую мне предстояло слышать по сотне раз на дню: «Клиника Кэйн-Крик, меня зовут Лора. Слушаю вас».
Терри провела меня в узкий коридор за закрытой дверью, заполненный медсестрами и аппаратурой. «Эти четыре смотровые раньше были гаражом, – сказала она, словно риелтор, показывающий заново перестроенный дом. – А это помещение было кухней».
Мы вышли в холл, едва не столкнувшись с медсестрой, катившей электрокардиограф. Мне пришлось буквально вжаться в стену, чтобы она смогла пройти. «А здесь была столовая. Это ваше хозяйство».
Если это помещение действительно было когда-то столовой, то не больше чем на четверых человек. Каждый квадратный сантиметр площади занимало оборудование: холодильник для вакцин, весы для взвешивания пациентов, шкаф с аккуратно расставленными папками и медицинскими принадлежностями. Мы с Терри занимали практически все свободное место. Я не понимал, как здесь может поместиться кто-то еще ровно до тех пор, пока не вошла дама лет пятидесяти пяти с ухоженным пучком волос на голове.
– Это Робин. Она будет вашей медсестрой, – сказала Лора.
– Голубчик, позвольте, я помогу вам приступить, день сегодня будет напряженный, – отметила Робин. Буквально за несколько секунд она показала мне, как работать с системой электронных медицинских карт.
Душевная и заботливая Робин понравилась мне сразу же. Она жила в этих краях уже несколько десятилетий и производила впечатление местной, хотя на самом деле была родом из Нью-Джерси. Было видно, что у нее дар находить общий язык с людьми. Она была похожа на старейшин церковного прихода моего отца – как и они, умела сблизиться с человеком, оказать ему радушный прием и заставить почувствовать себя непринужденно. Практически сразу я проникся к Робин доверием, понимая, что она поможет устранять небольшие различия между мной и местным населением.
Я не хотел, чтобы меня считали чужаком. В отличие от предыдущего доктора Гилмера, который строил эту клинику своим руками и жил в паре кварталов от нее, я ежедневно приезжал на работу «из-за гор», жил в либеральном Эшвилле, который большинство моих консервативных сельских пациентов считали воплощением зла. Им казалось, что там живут исключительно вольнодумцы и хиппи.
Я вырос в сельской местности и был отнюдь не чужд обоим этим мирам, но в Кэйн-Крик этого пока не знали. Мне было понятно, что нахождение общего языка с местным населением потребует усилий.
Другого врача, который вот уже год принимал пациентов в Кэйн-Крик, я знал еще с ординатуры. Высокий, черноволосый и немногословный Майк Коладонато был духовно развитым человеком, всецело преданным интересам своих пациентов. Но большинство местных жителей относились к нему, как к «парню не из наших», хотя и ценили его отзывчивость и неизменную готовность помочь.
