Вот как резюмировал дело судья Лоу:
Я, как и присяжные, заслушал ваши доказательства. Мы наблюдали за вашим поведением на процессе и убедились, что это был спектакль. Вы провели изыскания, вы добыли эти симптомы из интернета и попытались подогнать свое поведение под этот диагноз, не имея для этого никаких фактических оснований.
Во всем этом меня больше всего тревожит полное отсутствие признаков чистосердечного раскаяния. Ни намека на угрызения совести, ни капли сожаления в связи с убийством Долтона Гилмера. Присяжные признали вас хладнокровным убийцей, мистер Гилмер. Я считаю их вывод обоснованным и подкрепленным доказательствами. Они назначили вам максимально возможное наказание, то есть пожизненное заключение. Такое наказание представляется мне надлежащим. Я приговариваю вас к пожизненному тюремному заключению.
Прочитав все материалы процесса, я не знал, что и думать. Было совершенно очевидно, что Винс Гилмер защищал себя из рук вон плохо, что он столкнулся с умелыми обвинителями и что он убил своего отца. Но я не был уверен в том, что это было предумышленное убийство. Аргументы, выдвинутые обвинением, показались мне надуманными. Утверждение о том, что Винс специально прекратил принимать ципралекс за два дня до убийства, чтобы стать агрессивным, выглядело явно абсурдным.
Я был не уверен и в наличии мотива. На суде Винс неоднократно подчеркивал, что у него не было финансового мотива. Если, согласно позиции обвинения, он присваивал отцовскую пенсию, то со смертью Долтона эти выплаты прекратились бы. Кроме того, Винс не оказался бы по уши в долгах, если бы действительно присваивал отцовские деньги. Сам факт того, что Винс полагал, что оплату лечения отца в Бротоне возьмет на себя американская армия (Долтон был ветераном), свидетельствует об отсутствии какого-либо мотива.
Единственным очевидным поводом для убийства было сексуальное надругательство Долтона над Винсом, но обвинение не поверило, что это когда-либо имело место, равным образом как не поверило тому, что Винс страдает синдромом отмены СИОЗС или каким-либо психическим заболеванием.
Обвинители отлично справилось с задачей доказать несостоятельность аргументов, которые выдвигал в свою защиту Винс. Они заставили его выглядеть бесчестным, небрежным, непоследовательным и неподготовленным. Они буквально изрешетили его доказательную базу и пустили ее ко дну. Но мне показалось, что они и сами не дали внятного объяснения тому, что произошло вечером 28 июня 2004 года. Если Винс действительно хладнокровный убийца с билетом на Аляску, способный выстроить изощренную защиту на основе изворотливо сложных толкований своего поведения, то почему убийство как таковое было настолько небрежным? Кто он – умелый манипулятор или неумелый убийца? Разумно ли полагать, что он един в двух этих лицах?
Что касается Винса, то он ничем не помог себе на суде. Он был сбивчив, невнятен и часто оказывался в замешательстве. Он ни словом не упомянул о том, что незадолго до убийства получил тяжелое сотрясение мозга, возможно, даже черепно-мозговую травму. Как врачу ему следовало говорить о последствиях пожизненного общего тревожного расстройства на протяжении жизни, а вместо этого он рассказывал про «электрическую медузу в голове».
Своей претенциозностью Винс не расположил к себе ни присяжных, ни судью. При перекрестном допросе он окончательно потерял голову. А когда задавал вопросы сам, не смог соблюсти фундаментальную заповедь юристов: никогда не задавай вопрос, на который у тебя нет ответа.
При этом я был поражен тем, насколько часто он извинялся в ходе судебного процесса. Слова «прошу прощения» произносились им сотни раз. Он явно понимал, что идет ко дну, и регулярно извинялся перед судьей, присяжными и даже обвинителями за свою неумелую аргументацию. Как-то это не вяжется с моим пониманием социопатии, подумал я. Социопаты не просят прощения.
Обвинители изобразили его кровожадным убийцей, человеком, которого следует бояться. Но я не боялся Винса Гилмера, читая протоколы суда над ним. Я жалел его. Он оказался совершенно неподготовленным к переломному моменту своей жизни и взял на себя слишком много. С запозданием осознав, что происходит, он был обескуражен своей неспособностью рассказать о себе так, чтобы его поняли.
Читая протоколы, я чувствовал, что он искренне старается говорить правду. Но порой создавалось впечатление, что всей правды не знает даже он.
Меня особенно поразил один диалог Винса и Николь Прайс ближе к концу судебного процесса. В нем было затронуто нечто более значительное – природа истины и как уловить ее в показаниях. И, что даже более важно, как помогает этому сам процесс дачи показаний.
Николь вела перекрестный допрос Винса и допытывалась, сколько раз Долтон пытался прижать голову Винса к своему паху.
– Разве вы не говорили доктору Фиксу, что это было только один раз?
– Точно сказать не могу. Каждый раз, когда рассказываешь об этом, всего упомнить не получается. Много мелочей, так что не знаю, рассказал ли я ему все их до единой. Мне пришлось пять раз рассказывать ему, чтобы он понял, и каждый раз какая-то мелочь да выпадала. Вот так получилось. Каждый раз, когда я об этом рассказывал, выходило не полностью. Приходилось добавлять понемногу, да.
– Это правда, что вы выдумали историю, рассказанную доктору Фиксу, чтобы попытаться получить нужный вам результат?
– Это ни в коей мере не выдумки. Все это было со мной на самом деле. Про этот год я ни в коей мере ничего не выдумывал. Я – ничего. Это не выдумки. Так было.
[….]
…Каждый раз, когда вы об этом заговариваете, я повторяю – невозможно каждый раз говорить одинаково. Прошу прощения.
– Истина ведь неизменна, не так ли?
– Это вырастает в истину. С каждым разом становится все больше и больше истины. Частички истины добавляются с каждым разом. Нужно брать всю историю целиком. Каждый раз, когда ее рассказываешь, упускаешь какие-нибудь мелочи. А их нужно учитывать полностью.
«Нужно брать всю историю целиком» – я перечитывал эти слова вновь и вновь.
Может быть, Винс прав. Может быть, расхождения в его показаниях не были ложью; может быть, они были следствием его отчаянных усилий сказать правду. Всю правду, целиком. Может быть, вся правда была не вполне логичной. И Винс старался понять, почему это так, несмотря на суд и на свое искаженное мышление. Понять, что именно произошло между ним и Долтоном тем вечером.
Даже прочитав полторы тысячи страниц судебных протоколов, я не считал, что получил полную картину. На суде обвинители и Винс выдвинули две противоположные версии, но ни та ни другая не давали удовлетворительной картины событий. Мне казалось, что я что-то упускаю. Мое медицинское чутье подсказывало, что Винс не психопат, но полной уверенности в этом все же не было.
Мне захотелось совершить еще одно путешествие в Уолленс-Ридж, на этот раз месте с психиатром.
И я позвонил доктору Стиву Бюи.
9
Откровение
Как и я, Стив Бюи преподавал на медицинском факультете эшвиллского филиала Университета Северной Каролины. Он выглядел как типичный успешный психиатр – высокий худощавый мужчина с проседью в аккуратной бородке, в неизменном твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях и таких же неизменных треккинговых ботинках. Мне всегда нравились его спокойная уверенность и преданность своему делу. Поэтому я был рад встретиться со Стивом за кофе и порасспрашивать его о социопатии, психопатии и воздействии на психику перенесенного в детстве сексуального насилия. Я узнал много нового и ближе к концу беседы задал главный вопрос: не съездит ли он со мной на денек в Вирджинию, чтобы поговорить с вероятным психопатом в тюрьме строгого режима?
Я был уверен, что он ответит отказом, сославшись на занятость. Но Стив удивил меня: «Разумеется. А когда ты собираешься ехать?»
Через три дня, предварительно заручившись согласием Винса на посещение, мы поехали в Вирджинию на моей полноприводной Subaru. Верстовыми столбами на нашем пути служили уже знакомые мне места: вершина горы Митчелл, зеленеющий орешник Национального парка Чероки, усеченные верхушки терриконов на подъезде к некогда шахтерскому городу Клинчпорт.
