Следующие сорок пять минут Стив знакомил меня с оценочным листом, задавая вопросы о поведении и биографии Винса. Это напомнило мне вопросник для оценки негативного детского опыта (АСЕ) [247], которым мы пользовались в клинике. Оценка детской психологической травмы по АСЕ помогает предупреждать вредные последствия для здоровья во взрослом возрасте. Пациенты, которые подобно Винсу получили серьезную психологическую травму в детстве – например, алкоголизм родителя, периоды беспризорности или сексуальное насилие, – в большей степени предрасположены к проблемам с физическим и психическим здоровьем в дальнейшей жизни. Точная оценка по АСЕ способствует выявлению спектра причин разной реакции людей на одни и те же негативные раздражители.
У каждого человека есть своя защитная зона или порог резильентности, как сказала бы Дейдре. Работа в системе дошкольного образования убедила ее, что оценка по АСЕ может предсказать, швырнет ли детсадовец книжку через всю комнату, обзовет учительницу дурой или будет сидеть спокойно и тянуть руку вверх. Как начинающий терапевт я понимал, что у каждого человека есть собственный предел, за которым он становится психически или эмоционально неустойчивым.
Мы знали, что послужило последней каплей для Винса, но мне было бы интересно посмотреть на его оценку по АСЕ. А пока Стив делал пометки на своем экземпляре оценочного листа Хаэра и расспрашивал меня о каждой черте характера.
Был ли Винс боек и поверхностно обаятелен? (Нет – он нравился людям своей простотой и внимательностью.)
Был ли он претенциозным человеком с завышенной самооценкой? (До убийства – нет. Но на суде он часто выглядел хвастливым и надменным, в частности рассказывал о том, что считался гением на медицинском факультете, хотя его оценки свидетельствовали об обратном.)
Был ли он склонен скучать, нуждался ли в постоянной стимуляции? (Да, но при этом у него был СДВГ.)
Это озадачивало. Винс полностью соответствовал одним качествам и совершенно не имел других.
Ему не хватало самодисциплины, но никак не эмпатии.
Он не тунеядствовал и не садился на шею друзьям и родственникам, но у него был слабый самоконтроль.
Он не был безответственным (вышел на работу наутро после убийства отца), но после расставания с Кэти стал сексуально распущенным, ходил по барам и, по словам одного моего собеседника, увлекся порнографией.
Он был импульсивен, но у него были долгосрочные цели. Как он неоднократно повторял на суде, его единственной целью в жизни было обзавестись собственной практикой и обслуживать сельское население. И он это сделал.
У Винса не было уплощения аффекта. Он не совершал правонарушений в несовершеннолетнем возрасте. За его плечами не было нескольких краткосрочных браков. Убийство отца было первым преступлением в его жизни.
– Далее следует патологическая лживость, – продолжил Стив. – В умеренной форме это хитрость, лукавство, изворотливость, жуликоватость, скользкость. В крайних проявлениях это обман, вероломство, нечистоплотность, беспринципность, манипулирование, непорядочность.
– Не думаю, чтобы хоть кто-то из его знакомых отозвался о нем подобным образом, – сказал я. – Но мы застреваем на том, что происходило после убийства – он вернулся в привычное русло, целую неделю практиковал в клинике, и никто и не догадывался, что что-то случилось. Чтобы провернуть такое, требуется невероятное…
– Двуличие! – опередил меня Стив.
Во Флетчере Винс считался честным человеком. А на суде его обвинили во лжи практически обо всем, что происходило начиная с 28 июня 2004 года. И разве не была симуляция, в которой его обвиняли годами, не чем иным, как манипулятивной патологической ложью?
Мы приближались к окутанной утренней дымкой тюрьме.
– Я просто не понимаю, какой ему смысл сохранять видимость всех этих симптомов, – поделился я со Стивом своими мыслями. – Прошло девять лет. Синдром отмены СИОЗС так долго не длится. В большинстве случаев острая симптоматика проходит через пару месяцев после единичного инцидента. Наверное, если он действительно все это симулировал, то уже прекратил бы это делать. Изображать эти конвульсии, заплетающиеся ноги, трясучку на протяжении многих лет было бы слишком утомительно. Это ведь происходит не только в нашем присутствии. Тюремщики говорили, что это происходит с ним все время. В местах общего пользования, в его камере – везде и всюду.
Стив выглядел задумчивым. Мы остановились у тюрьмы.
– Иногда люди цепляются за свой обман. Ложь становится неотличимой от правды, – ответил он.
– Или же он ничего не симулирует. Что у него по опроснику Хаэра, как думаешь? – спросил я.
– Мне нужно его обследовать. Но, исходя из того, что ты мне рассказал, у него, похоже, двадцать с небольшим. Не обязательно психопат, но близко к этому, – сказал Стив.
Мне не хотелось торопиться с выводами. Но я не мог не подумать, что если Винс не психопат и у него не было черепно-мозговой травмы, то, возможно, с ним творится что-то очень неладное, о чем мы пока не подумали.
Либо он законченный психопат, либо он еще более нездоров, чем нам показалось.
Во многом мое второе свидание с Винсом очень походило на первое. Тот же мрачный зал и стол с перегородкой. По обе стороны от нас сидели другие посетители, да и заключенные были другие. Но Винс казался все тем же. Он подошел к нам все той же медлительной шаркающей походкой. Его глаза все так же бегали, как будто в поисках чего-то на потолке. Его руки все так же дергались, он все так же запинался.
– Ну и ну, – чуть слышно прошептал Стив при приближении Винса.
Винс вспомнил меня и приветливо поздоровался. На этот раз он казался более спокойным и уверенным в себе. Я тоже почувствовал себя немного спокойнее. Теперь у нас с Винсом уже была пусть короткая, но история, и я в какой-то мере свыкся с мрачной обстановкой тюрьмы Уолленс-Ридж. Кроме того, сейчас я не был нервозным ведомым Сары, а вводил в курс дела другого врача, и это меня приободряло.
– Это доктор Стив Бюи, – пояснил я Винсу. – Психиатр из Эшвилла. Он знает очень многое о СИОЗС. И он согласен, что прекращение их приема может негативно сказаться на работе головного мозга человека. Я пригасил его сюда поговорить с вами, чтобы вы могли как врач с врачом обсудить, что произошло».
– Приятно… познакомиться, – с трудом выговорил Винс.
Я снова передал Винсу приветы от его пациентов из Кэйн-Крик, в первую очередь от Донны Бертон. Она звонила мне, чтобы справиться о том, как прошел первый визит, и попросила передать Винсу ее наилучшие пожелания. Меня тронуло, что старушка в возрасте под девяносто с кучей собственных проблем со здоровьем не пожалела времени, чтобы поинтересоваться, каково приходится в тюрьме ее бывшему врачу. Было видно, что и Винс тронут тоже. Эта умудренная годами женщина все же никак не могла уразуметь, что случилось с врачом, заботам которого она вверяла свою жизнь. Винс улыбнулся и закивал головой. Он явно был рад вспомнить о своей любимой клинике и о пациентах, которым был так нужен.
Но выглядел он усталым и пугающе худым, даже истощенным. Вспомнив о том, какой эффект произвела еда на когнитивное поведение Винса во время нашей предыдущей встречи, я спросил, что ему принести из торговых автоматов. И когда Стив начал задавать ему вопросы, я отправился к ним, прихватив пластиковый пакет с четвертаками. Зефирки кончились, но я компенсировал это несколькими кусками пиццы, пачкой крекеров с арахисовой пастой и двумя пол-литровыми бутылками сладкой газировки.
Когда я вернулся с покупками, Винс забыл обо всем на свете. Он в два счете расправился с пиццей и запил ее газировкой. Эффект последовал практически незамедлительно. Винс стал меньше дергаться, его взгляд стал более сфокусированным. А рассказ о СИОЗС и серотониновом мозге, которым он делился со Стивом, обрел второе дыхание, как будто он сделал глоток эспрессо.
