Иначе говоря, к моменту постановки диагноза болезнь Хантингтона обычно развивается уже несколько лет.
На всем обратном пути из Уолленс-Ридж мы со Стивом обсуждали вероятность постановки диагноза «болезнь Хантингтона». Это не только объясняло очень многое в Винсе, но еще и давало некоторое представление о Долтоне. Если у Винса действительно болезнь Хантингтона, значит, он унаследовал ее от отца, потому что в возрасте под семьдесят у его матери нет никаких симптомов. Возможно, деменция и шизофрения Долтона на самом деле были частью обширной совокупности симптомов, которую так и не диагностировали как болезнь Хантингтона. Возможно, он передал эту болезнь сыну и дочери. У Винса и его сестры была 50-процентная вероятность получить ее.
– Проблема в том, что я не припоминаю, чтобы болезнь Хантингтона коррелировала с насилием, притом что суицид – достаточно распространенное явление. Эта болезнь убивает только тех, кто ей подвержен, – сказал Стив в машине.
– Это так. Но если она есть у Винса, то в сочетании с черепно-мозговой травмой, ПТСР и синдромом отмены СИОЗС…
Стив покачал головой:
– Это не причина убийства. А объяснение. Один из элементов пазла.
– Важный элемент, – ответил я.
Я мысленно возвращался к эпизодам суда, когда Винс просил о психиатрическом и медицинском переосвидетельствовании. К его постоянной мантре «Мой мозг неисправен». Эта электрическая медуза в голове, судороги и выраженная тревожность. Все это время Винс понимал, что с ним что-то не так, но не знал, что именно, и, странным образом, не мог описать свой ментальный опыт в медицинской терминологии. Диагноз «болезнь Хантингтона» подтвердил бы справедливость неоднократных утверждений Винса о том, что он нуждается в помощи врачей. И на суде, и в тюрьме к этим утверждениям никто не прислушался. Кроме того, это означало бы, что он не симулировал свои симптомы.
Иначе говоря, в тюрьму посадили катастрофически больного человека.
Иными словами, налицо будет грубая судебная ошибка. Если бы судья и присяжные знали, что у Винса болезнь Хантингтона, то он ни за что не получил бы ярлык симулянта. Присяжные отнеслись бы к нему более сочувственно, как к психически и физически нездоровому человеку. Они были бы склонны поверить его рассказам об ужасающих надругательствах. Они увидели бы в нем жертву больного сознания и выказали сострадание. Даже самый недалекий адвокат устроил бы его в закрытую психиатрическую больницу, где он получал бы постоянную медицинскую помощь.
Для полной уверенности нам понадобится генетическое исследование. Пока же мне нужно было обсудить этот диагноз с неврологом, который хорошо разбирается в болезни Хантингтона. В первую очередь я подумал о Риде Тэйлоре, авторитетном неврологе из эшвиллской больницы Миссии Спасения. В городе не было человека, которому это заболевание было бы знакомо так же хорошо, как ему.
И еще я ввел в курс дела Сару. Она была заинтригована, но все же сомневалась, что у всех аспектов этой загадочной истории может быть одно-единственное объяснение. Но мне показалось, что по моему тону она поняла, что я считаю болезнь Хантингтона реально возможной и мы близки к серьезному прорыву.
– Ну и дела. Офигеть! Все страньше и страньше.
Продюсер и ведущий передачи «Настоящая Америка» Айра Гласс уже полгода терпеливо ждал, когда мы завершим наши изыскания. Каждый раз, когда мы думали, что приближаемся к финишу, появлялась новая информация для расширения поисков. Так или иначе, но эту историю было пора озвучить в эфире.
Сара посчитала, что мою беседу с доктором Тэйлором стоит записать для «Настоящей Америки». Мы решили, что я встречусь с ним и Стивом Бюи в эшвиллской студии Национального общественного радио, а Сара будет подключаться к нам по телефону из Пенсильвании. Я хотел побудить Тэйлора сделать самостоятельный вывод о диагнозе, а затем перейти к общему обсуждению.
Поскольку Сары рядом не было, это стало моим боевым крещением в журналистике. Я мысленно повторял ее слова: «Не задавай наводящих вопросов. Помогай людям говорить конкретно».
Эта журналистская эпопея и партнерство с Сарой стали приносить мне удовольствие. Я понял, что интервью для радиопередачи не сильно отличается от беседы врача с пациентом. Цель одна и та же: разговорить человека. За годы врачебной работы я уяснил себе, что ключ к диагнозу пациента находится в его собственных руках. Нужно всего лишь прислушаться.
Через несколько дней после поездки в Уолленс-Ридж мы втроем собрались в студии радиостанции. Стол, вокруг которого мы расселись, был рассчитан человек на пять. Все стены были обиты мягким звукоизолирующим материалом, за исключением большого окна в аппаратную. Надев наушники и положив перед собой блокнот, я попытался вселить в себя дух знаменитой радиоведущей Терри Гросс и начал:
– Мужчина пятидесяти пяти лет в настоящее время отбывает тюремный срок за убийство своего отца…
Я обстоятельно рассказал о симптомах Винса, его клиническом анамнезе и наших объективных наблюдениях, точно так же, как учу делать это моих студентов. Поскольку никаких аудио- и видеозаписей из тюрьмы не было, мне пришлось сымитировать дискинезии, шаткую походку и манеру речи.
Изображать из себя Винса на радиостанции казалось диким после того, что мы видели в Уолленс-Ридж. Но я оставил комментарии при себе. Я просто описал человека как можно подробнее, а потом расслабился в ожидании диагноза доктора Тэйлора.
Это произошло не сразу.
– Возможно, это шизофрения, – сказал Тэйлор. – Этим могут объясняться слуховые галлюцинации и, предположительно, чувство собственного величия и отсутствие раскаяния.
– Сейчас он раскаивается. А на суде обвинители просто не поверили ему, – добавил я.
– Есть еще вопрос по этой хорее. Впрочем, социопат будет продолжать в том же духе ровно столько, сколько это было ему выгодно. Так вы говорите, это у него еще с суда?
– И до суда тоже, – уточнил я.
– Хм-м. А на болезнь Паркинсона его обследовали? – сказал доктор Тэйлор.
Затем мы минут двадцать подробно перебирали целый ряд возможных диагнозов: паркинсонизм, ранний Альцгеймер, болезнь Крейцфельда-Якоба, спиноцеребеллярная дегенерация, атаксия Фридрейха, биполярное расстройство с психозом, отравление оксидом углерода, черепно-мозговая травма, ПТСР, социопатия. Доктор Тэйлор подробно расспрашивал об анамнезе Винса, лекарствах, которые он принимал, и его родных. Стив включался в разговор, чтобы подтвердить и дополнить мои описания психиатрических синдромов Винса.
Потом наступила столь длительная тишина, что я подумал, что Саре придется вдвое сократить эту паузу, если, конечно, наша запись пригодится. Я уже собрался прервать молчание, когда заговорил доктор Тэйлор.
Минут двадцать пять он размышлял вслух, после чего сказал:
– Предположение, конечно, смелое, но вы не думаете, что это может быть болезнь Хантингтона?
На следующий день в клинике я отозвал в сторонку Лору Коун, нашу умненькую студентку-практикантку.
– Внеплановая контрольная, – сказал я, после чего проделал с ней то же, что с доктором Тэйлором накануне. Изобразил физические симптомы, кратко пересказал анамнез и в самых общих чертах рассказал историю Винса, разумеется, не называя его имени.
Лора училась на третьем курсе. Права самостоятельно принимать пациентов у нее пока еще не было. Она только что закончила аудиторный курс, и теперь ей предстояли два года клинической практики перед ординатурой. Я понимал, что она вряд ли видела больных Хантингтоном, но знал, что ее проходят на медицинском факультете как одну из основных наследственных болезней. Большинство студентов заучивают наизусть параграф про патологию ЦАГ-повтора, но лишь немногие помнят, что это заболевание сначала проявляется как психиатрическое. Было непонятно, как долго Лора будет докапываться до диагноза, но она задавала очень правильные вопросы.
– Возраст появления симптомов?
