«Только в Аппалачах бывают радиологи, которые по выходным еще и шерифу помогают», – подумал я, выходя из помещения архива. Я был возмущен и расстроен его упертой предвзятостью. С другой стороны, он ведь видел Винса Гилмера во время ареста. Ко мне вернулись былые подозрения, и чуть позже я попросил взглянуть на сканы другого радиолога. О результатах я рассказал доктору Энгликеру:
– Он сказал, что базальные ганглии выглядят подозрительно атипично. Но мы ничего не узнаем наверняка, пока не сделаем генетическое исследование и МРТ. Компьютерная томография не слишком подходит для изучения основных структур.
Возникла пауза. Я был готов услышать вежливый отказ. Ждал, что доктор Энгликер извинится и скажет, что ничего не получится. Что есть непреодолимые юридические препятствия или административные трудности, и все, что он может сделать, – это обеспечить Винса базовой психиатрической помощью и наконец-то назначить ему ципралекс.
Но доктор Энгликер меня удивил.
– C этим будут проблемы. Но посмотрим, что у меня получится, – сказал он.
11
Моя «Настоящая Америка»
C анализами Винса возникли трудности. Генетическое исследование на предмет наличия у него болезни Хантингтона подразумевало дорогостоящий анализ ДНК, для чего требовалось преодолеть бесчисленные административные препятствия. В больнице все было бы просто – там существуют процедуры и регламенты для назначения любой диагностики. Но это была тюрьма, и нам предстоял сущий бюрократический кошмар.
Начать с того, что за одобрением генетического исследования Винса доктору Энгликеру нужно было обратиться даже не к начальнику тюрьмы Мэрион, а непосредственно к главе Департамента исправительных учреждений штата Вирджиния. Как выразился сам Энгликер, это означало «рискнуть своей задницей».
Я догадывался, что тюремная система не слишком обрадуется этому клубку проблем. Уже не говоря о дополнительных расходах и хлопотах, наше правосудие в сущности ничего не выигрывало от постановки Винсу диагноза «болезнь Хантингона». Это поставило бы под сомнение приговор суда и необходимость содержания под стражей тяжелобольного человека.
Тем не менее я был рад тому, что теперь Винс Гилмер находится под присмотром пытливого и заинтересованного профессионального психиатра. Винс впервые оказался под наблюдением человека, который непредубежденно слушал и старался разобраться в его поведении. Колин Энгликер занимался судебной медициной в тюрьмах уже пятое десятилетие. Это был не начинающий терапевт вроде меня. Он никогда не забывал о заповеди «не навреди». В начале 1960-х годов он приехал из Белфаста в Монреаль, чтобы поступить в ординатуру со специализаций в судебной психиатрии. Его наставником был доктор Брюно Кормье, которого считают отцом канадской судебной медицины. Под влиянием Кормье он заинтересовался мотивами убийств и тщательно изучал эту тему. Главным принципом работы Энгликера была гуманность. Он был твердо убежден, что заключенных нужно лечить, а не наказывать, поскольку они и так находятся в системе исполнения наказаний. Через несколько дней после прибытия в Мэрион состояние Винса стало несколько лучше. Тревожность спала, в определенной мере регрессировали даже его треморы. Он получал достаточное количество пищи, и его импульсивные выпады в адрес надзирателей и других заключенных прекратились. Похоже, что с голодовками и карцером было покончено, по крайней мере пока.
Доктор Энгликер начал хлопотать об организации генетического исследования, а мы с Сарой продолжили работу над материалом для «Настоящей Америки». Сроки поджимали, пора было заканчивать. То, что задумывалось как пятнадцатиминутный сюжет, превратилось в нечто гораздо более обширное и серьезное и уже сейчас занимало весь часовой выпуск передачи. Мы с Сарой шутили, что можем сделать целый сериал.
– Чувствуется, что мы уже в двух шагах от развязки. Мы вплотную приблизились к пониманию того, что произошло в ту ночь, – сказал я Саре в начале марта 2013 года.
– Что, только потому, что у него может быть Хантингтон? – ответила она.
– Конечно. Если да, то это полностью меняет дело. Это значит, что должен быть пересуд. Это значит, что он должен находиться в больнице. Это значит…
– Пока нам это неизвестно, – оборвала меня Сара. – Посмотрим, что скажет исследование.
Было видно, что Сара немного нервничает. Мы отдали этой истории больше полугода, и она беспокоилась, что ответ мы так и не найдем. Ей было трудно согласиться с моим инстинктивным чувством, что с Винсом действительно очень неладно и его разум стал жертвой какого-то очень сильного воздействия. Мои предположения объясняли изменения в его поведении, но оставляли почву для сомнений. Сара – профессиональная журналистка. Ей нужны были доказательства – четкие и сухие факты, связывающие воедино всю эту историю. К тому же у нас не было однозначного представления о том, что даст подобный диагноз.
– Ты права. Надеюсь, у него не найдут эту штуку, – согласился я. – Неизвестно, что хуже – пожизненный срок или безвременная мучительная смерть от этой болезни.
Мы рассказали Винсу о нашей догадке, и, хотя как врач он знал о болезни Хантингтона, у меня не было полной уверенности в том, что он действительно все понял. То ли он продолжал цепляться за идею о своем «серотониновом мозге», то ли просто не сумел посмотреть в лицо возможности смертельного диагноза. Так или иначе, мы с Сарой решили, что не стоит разговаривать с ним на эту тему до результатов генетического исследования. Совсем недавно он замышлял самоубийство, и мы не хотели рисковать еще одной попыткой.
Упорная привязанность Винса к его теории «серотонинового мозга» заставила меня задуматься о роли предубеждений в диагностике. На медицинских факультетах будущих врачей учат придерживаться доказательного подхода к диагнозу – доверять данным собственного объективного осмотра и прислушиваться к тому, что говорят о своем организме пациенты. Но для осмысления этой информации врачи должны развивать своеобразную клиническую интуицию. Годы врачебной работы и тысячи пациентов учат их распознавать закономерности. Они начинают оперировать шаблонами различных болезней и курсов лечения, по сути, предубеждениями, которые позволяют им успешно осмысливать миллионы воспоминаний в режиме реального времени.
Заранее сформированные мнения ускоряют работу мысли. Они призваны упрощать принятие осознанных решений, способствуют успешной работе, и не только в медицине, а в любой области. Каждый из нас обучает свой мозг особым способам восприятия окружающей действительности.
Заранее сформированные мнения бывают полезны в медицине. Но порой они становятся необъективными и мешают увидеть истину. Можно быть в полной уверенности, что 35-летний мужчина жалуется на увеличенный лимфоузел, потому что подцепил вирус, хотя на самом деле у него лимфома Ходжкина. За фасадом сияющей улыбки и веселого настроения круглого отличника могут скрываться признаки хронической депрессии.
Винс считал причиной своих мучений синдром отмены СИОЗС и не допускал, что это может быть нечто гораздо худшее.
Я уже знал, какую роль сыграли предубеждения в суде над Винсом. Все участники процесса были настроены определенным образом с самого начала. Судья, обвинители, а со временем и присяжные входили в зал суда с набором заранее сформировавшихся представлений о Винсе, чему способствовали сотрудники правоохранительных органов, назначенные судом психологи и освещение этого дела в СМИ.
Даже мой собственный подход к Винсу выстраивался на наборе ранее сформировавшихся понятий. Большую часть прошлого года я исходил из твердого внутреннего ощущения, что поведение Винса было в большой степени обусловлено черепно-мозговой травмой в сочетании с перерывом в приеме СИОЗС и ПТСР в результате перенесенного в детстве насилия. Но не истолковал ли я состояние здоровья Винса на основе лишь моих собственных не вполне обоснованных суждений? Действительно ли все это объясняло его поступок? Или мне просто так казалось, потому что темой моей магистерской диссертации были последствия черепно-мозговой травмы?
