Я проглотил глоток виски. За окном проехал автомобиль, прошуршав шинами по мокрому асфальту. Я чувствовал себя последним негодяем и в который раз пожалел, что бросил курить.
– Расскажите мне о вашей сестре, может, что-нибудь всплывет в памяти. – Я понимал, что нужно как можно скорее распрощаться с этой девушкой, что я должен выставить ее – несчастную и растерянную – на улицу, под дождь, но одновременно какое-то другое, больное «я» стремилось удержать ее, чтобы и дальше мучить себя этим призраком Ройзин.
Кэтлин закусила губу, а затем, вздохнув, заговорила снова:
– Мы выросли в Балтиморе, но наши родители родились в Ирландии, в графстве Керри. Они эмигрировали в 1950 году. Мой отец был штукатуром – отличным штукатуром, но в Ирландии не было работы. – Она остановилась на мгновение, потеряв нить рассказа. – Мама и папа никогда не жалели, что переехали в Штаты. Они хотели забыть Ирландию, но Ройзин была одержима ею, просто одержима. Я не знаю, когда это началось, по-моему, в старших классах, но она страшно сердилась на папу и маму за то, что они поселились в Америке. Она хотела быть ирландкой.
– Мне знакома эта болезнь, – сказал я.
– Она изучала гэльский язык, изучала историю Ирландии, она познала ирландскую ненависть. Потом она поехала в Ирландию и осталась там. – Кэтлин прервала свой рассказ и, нахмурившись, посмотрела на меня. В глазах блеснули слезы. – Вы все это знаете, правда?
Я покачал головой.
– Я уже сказал вам, я ничего не знаю.
Кэтлин заплакала. Она плакала беззвучно, просто слезы текли из глаз и скатывались по щекам. Она порылась рукой в кармане пальто, отыскала платок и сердито смахнула слезы.
– Я так устала, – сказала она, – и я всего лишь хочу знать, что с ней случилось, хочу знать, жива ли она.
Я попытался выразить сочувствие:
– Я хотел бы помочь вам.
– Вы можете помочь! – настаивала Кэтлин. – Она упоминала ваше имя в своих письмах! Она писала, что у вас есть дом на мысе Код! Она говорила, что вы яхтсмен! – Кэтлин всхлипнула и вытерла слезы. – Простите меня.
– Пол Шэннен – не такое уж редкое имя, – сказал я.
Она отбросила этот слабый довод, энергично покачав головой.
– Я провела три недели в Ирландии, переговорила со многими людьми, которые знали Ройзин. Они упоминали о вас. Они говорили… – Тут она остановилась.
– Что же они говорили? – спросил я.
– Они говорили, что, вероятно, у вас были связи с ИРА. – Она сказала это вызывающим тоном, словно обвиняя меня в этой истории. – Они говорили, Ройзин сошлась с вами, потому что вы ввели ее в организацию ИРА.
– Я? – Мой голос выражал крайнюю степень удивления.
– А один из тех, с кем я говорила, – Кэтлин смело атаковала, невзирая на мое упорное сопротивление, – сказал, что вы были в ИРА, и это точно. Он сказал, что вы были посвящены в их самые сокровенные тайны.
– О Господи, помоги нам! – воскликнул я. Я подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел вниз на влажный тротуар. – Ирландцы любят сочинять истории. Они любят сплетничать, мисс Донован, и они делают это лучше, чем кто бы то ни был на свете. Но в действительности только в барах Дублина и в плохих романах американцы выступают героями ИРА. Я отправился в Ирландию, чтобы ознакомиться с традиционным искусством кораблестроения, и я оставался там, потому что мне понравилась эта страна, но потом я переехал сюда, так как в Ирландии мне не на что было жить. – Я снова опустил занавески и вернулся к ней. – Я судовой инженер и ремонтник. Я не участвую и не участвовал в ИРА, и я никогда не знал вашу сестру.
Кэтлин уставилась на меня широко раскрытыми глазами – и мне вдруг захотелось броситься к ней, обнять, рассказать ей всю правду и попросить прощения за эту правду… Но я остался там, где стоял. Я видел по ее лицу, какая в ней шла борьба, борьба между желанием поверить и недоверием. Я говорил так убедительно, но у нее была масса свидетельств, противоречащих моим словам.
– Я слышала совсем другое, – наконец сказала она.
– Выкладывайте, – произнес я беспечно, подразумевая, что никакие истории в мире не смогут меня убедить.
– До меня дошел слух, что Ройзин погибла. Что она была казнена за то, что предала ИРА. Я говорила с одним полицейским в Дублине, он слышал, будто она работала на американскую секретную службу и была направлена в Ирландию, чтобы выяснить, кто в Америке посылает оружие для ИРА. Он сказал, будто она убита выстрелом в голову и похоронена в лесу Равенсдэйл.
Я пожал плечами:
– Извините. Мне это ничего не говорит.
Мое запирательство ее не смутило.
– Этот полицейский сказал, что Ройзин выдала Симаса Геогегана. Вы ведь слышали о нем, правда?
– Это тот парень, которого требуют англичане, так, что ли?
– Он ваш друг, – бросила мне в лицо Кэтлин.
Я рассмеялся.
– Ну, будьте же серьезны. Я специалист по ремонту судов!
– Я встречалась в Дерри с братом Симаса Геогегана, мистер Шэннен. Именно он и рассказал мне о вас и об ИРА, и это не просто болтовня в пивной. Он сказал, что его брат однажды был в вашей квартире в Белфасте и видел там Ройзин. Он сам сказал мне это! – В этих словах она выразила все свое возмущение моим упорным отрицанием.
Я устало покачал головой.
– Простите меня, – сказал я, – но я не знаю Симаса Геогегана, никогда не встречался с его братом, и я не знаком с вашей сестрой, мне правда очень жаль.
Кэтлин отмела все мои возражения, резко взмахнув рукой.
– Может быть, все это действительно так, мистер Шэннен! Может быть, Ройзин действительно работала на американскую секретную службу и выдала Геогегана! Но тогда, возможно, и вы – агент американской секретной службы? Может быть, именно поэтому вы не хотите мне все сказать? – Она остановилась и с горящими от нетерпения глазами ждала ответа. – Ради бога, – продолжала она, – моей матери осталось жить не более года! Может быть, и того меньше! И она всего лишь хочет знать правду! Чтобы быть уверенной. Вы знаете, что значит скорбеть по потерянному ребенку? Но еще во сто крат больнее, когда не знаешь, умер он или жив. Мама до сих пор надеется, что Ройзин вернется домой, что она еще жива и где-то обитает. Ради бога, скажите, мистер Шэннен, клянусь, я не шпионка! Я просто хочу знать, и это все! Вам даже не нужно ничего мне говорить! Просто кивните – и все!
Газовая горелка шипела. Кэтлин смотрела на меня в упор. Я глубоко вздохнул.
– Я правда ничем не могу вам помочь.
– О, какой же вы мерзавец! – устало проговорила Кэтлин.
– Мне кажется, вам пора идти, – сказал я тихо. – Могу я подвезти вас?
– Чтоб вам гореть в адском огне!
Она схватила в охапку свое пальто и встала. Одно мгновение мне казалось, что она плюнет мне в лицо, но она повернулась и вышла из комнаты. Наружная дверь громко хлопнула, когда она выходила, и мгновение спустя я услышал стук ее каблуков на тротуаре.
О Господи! Я сидел на диване, откинув назад голову и закрыв глаза. Ройзин, Ройзин, Ройзин. Будь проклято все это. Я вспоминал ее улыбку, ее смех, ее нежность, но теперь она мертва, а я живу, и я негодяй. Я мог сказать Кэтлин правду, всю правду, но я слишком долго учился не говорить правды. Правда делает человека уязвимым. Правда предает вас. Ложь служит щитом, дымовой завесой, лабиринтом, в котором плутает любопытный. Я твердил себе, что Кэтлин Донован, возможно, орудие в руках британской секретной службы или даже ИРА. Может быть, Брендан Флинн заслал Кэтлин, чтобы она вытянула из меня признание, что я член ИРА, тем самым выдав себя как секретного агента, и тогда мне перестали бы доверять в деле о ливийском золоте. А если бы я выдал себя, Брендан ни за что бы не оставил меня в живых, тем более что я знаю о ракете «Стингер» в складском помещении в Майами. Пройдет немного времени, и группа захвата ИРА прибудет в Ньивпорт, а вскоре мой изрешеченный пулями труп будет плавать в реке Изер.
Все правильно, так нужно, убеждал я себя, ибо моя первая заповедь состоит в том, чтобы никогда никому не доверять, а вторая – никогда никому не говорить правду, молчание – золото. Это были отличные заповеди, даже если, следуя им, можно выгнать рыдающую девушку в сырую ветреную ночь, а затем опустошить бутылку виски, чтобы смыть воспоминания о выражении боли на лице Кэтлин и добавить тем самым еще один грех к списку своих смертных грехов.
