– Ну и что мы делаем теперь? – спросил я Дон вскоре после подачи ходатайства.
– Ждем, – ответила она с улыбкой. – Тебе придется запастись терпением.
Смириться с этим было трудно. Я считал себя терпеливым. Но если я что-либо и усвоил за последние два года, так это то, что темп жизни юридического мира отличается от медицины. В своей области я привык действовать безотлагательно. Пациент рассказывает о своих симптомах, ты изучаешь их и сразу же предпринимаешь шаги по решению проблемы. Ты не ждешь подходящего времени вроде конца срока полномочий губернатора, когда вероятность удовлетворения ходатайства о помиловании возрастает. Если пациенту необходима операция, ты ее делаешь сейчас же.
Но подача ходатайства о помиловании совсем не похожа на удаление аппендицита. Это больше похоже на киносъемки: нужна одновременная слаженная работа десятков независимых друг от друга акторов, большинство из которых помогают бесплатно и заняты другими делами. Джери возглавляла практику безвозмездной юридической помощи фирмы Hunton&Williams в сотрудничестве с юридическим факультетом Университета Вирджниии. Дон весь год работала над делом Уильяма Морва, психически больного молодого человека, приговоренного к смертной казни в Вирджинии. Кое-что в его деле пугающим образом перекликалось с делом Винса.
Уильям Морва находился под стражей с 2005 года в ожидании суда за попытку вооруженного ограбления. 20 августа 2006 года его привезли в местную больницу, чтобы оказать помощь по поводу вывиха лодыжки. Там он оглушил помощника шерифа, забрал его пистолет и застрелил охранника больницы. Сбежав из больницы в одних трусах, он скрывался в лесах, где его и задержали на следующий день. При задержании он застрелил полицейского.
Как и в случае Винса, на первых порах дело Морва казалось довольно незамысловатым. Не было никаких сомнений в том, что он совершил эти преступления. Но, опять же, как и в случае Винса, проблемы для судебной системы породило психическое здоровье Морва, точнее, его психическое нездоровье. Перед судом у него диагностировали шизотипическое расстройство личности, которое затрудняет формирование социальных связей и обусловливает неадекватное поведение и эксцентричные убеждения. Еще до ареста поступки Морва вызывали озабоченность у его родных и друзей. Он объявил себя выживальщиком, увлекся сыроедением, почти всегда ходил босым и подолгу жил в лесу.
Шизотипическое расстройство личности – не шизофрения. Это другой вид когнитивного нарушения. При шизотипическом расстройстве люди часто боятся социального взаимодействия и человеческого общения, но, как правило, способны различать реальность и бредовые представления. Вследствие этого присяжные не посчитали расстройство личности у Морва важным обстоятельством. Его признали виновным в двух убийствах при отягчающих обстоятельствах и приговорили к смертной казни.
Дон впервые встретилась с Морва в 2009 году, в самом начале ее юридической карьеры. Если точнее, он стал ее вторым клиентом. Дон сразу показалось, что что-то не так.
«То, что я увидела, было гораздо хуже, чем расстройство личности, – рассказала он. – Было совершенно очевидно, что это психически больной человек. Он считал, что, если нам удастся снять обвинение в грабеже, все остальное само собой образуется. Он называл себя Немо. Сказал, что попытался сбежать, потому что власти сговорились с полицейскими убить его в тюремной камере, а бессмертным он пока еще не сделался».
Дон и ее коллеги навели кое-какие справки и поняли, что на суде адвокаты Морва не слишком вдавались в историю его болезни. Если бы они детально поговорили с его знакомыми, то узнали бы о его бредовых мыслях, периодическом бродяжничестве, вере в заговор властей и бесконечном потоке параноидных идей.
В 2014 году судебный психиатр диагностировал у Морва бредовое расстройство. Если бы этот диагноз был поставлен до суда, Морва, скорее всего, получил бы пожизненный срок без права на УДО, а не смертный приговор. Более семи лет Дон и ее коллеги готовили процедуру Хабеас корпус, чтобы предотвратить казнь психически больного заключенного.
По словам Дон, с Морва им пришлось нелегко. Он часто отказывался встречаться с собственными адвокатами, которые постепенно стали частью его бредовых иллюзий. Он был уверен, что они намеренно дискредитируют его и на каком-то этапе пожаловался на них в окружной суд.
В 2016 году работа этой команды юристов подошла к критической точке. После отказа Верховного суда рассмотреть апелляцию у них оставался единственный вариант: ходатайствовать о помиловании.
Когда Дон рассказала мне об Уильяме Морва, я сразу же подумал о Винсе. Разумеется, серьезные различия были налицо. Морва приговорили к смерти, а Винса к пожизненному. Морва относился к своим адвокатам враждебно, а Винс был благодарен за помощь. Но обоим были поставлены неверные диагнозы, оба были не в себе на момент совершения преступлений, и оба были неверно поняты судом. Присяжные незамедлительно признали обоих виновными. Оба провели долгие годы в заключении и едва походили на себя прежних. И теперь у обоих оставался последний шанс на перемену участи – решение губернатора.
Я подумал, что дело Морва является своего рода индикатором судьбы нашего ходатайства. Если губернатор откажет в помиловании Морва, в течение года его казнят. И на что сможет надеяться Винс, если губернатор отправит умирать от смертельной инъекции безусловно психически больного человека?
Мы не рассчитывали на новости от губернатора до конца 2017 года, когда в преддверии окончания срока полномочий будет приниматься большинство решений о помиловании. А пока мы ждали, я следил за тем, чтобы у Винса бывали посетители. Разумеется, сам я приезжал тоже, и не всегда один. Первый визит с семьей на День благодарения прошел так удачно, что повторили его в 2014, 2015 и 2016 годах. С каждым разом мои дети все больше привыкали к тюрьме и чувствовали себя спокойнее. Они стали считать Винса своим другом. Играли с ним в Uno, отправляли по почте свои рисунки. Обнимались с ним дольше и искреннее. А когда на Рождество Винс прислал нам картинку из книжки-раскраски с Сантой на санях, они торжественно водрузили ее на холодильник.
Эта картинка, раскрашенная восковыми мелками, встречала меня каждое утро. Цвета были странноватыми (олени в упряжке были почему-то желтыми), но я знал, каких усилий стоило Винсу хотя бы немного унять дрожь в руках и написать внизу: «Гилмерам с любовью от Винса».
Я помогал Каю и Лее писать Винсу письма, в которых они сообщали ему о своих школьных делах и проделках нашего пса. Винс отвечал им практически всегда. Он дорожил каждым контактом, поскольку их у него было наперечет. «Эти письма немного скрашивают мои дни», – сказал он мне.
Мне хотелось делать для него больше. И как-то на выходных я отыскал на фермерском рынке палатку Томми Ледбеттера. Мы не общались с тех пор, как интервьюировали его вместе с Сарой. Несмотря на то что Томми попросил убрать его из сюжета «Настоящей Америки», он прослушал передачу в день ее выхода в эфир.
– Считаю, у вас отлично получилось, – сказал он. – Рад, что вы рассказали эту историю.
Я рассказал Томми про ходатайство о помиловании и сообщил, что через неделю собираюсь навестить Винса в тюрьме.
– Ты же наверняка сможешь устроить себе выходной? – спросил я. – Я знаю, он тебе обрадуется.
Томми на мгновение помрачнел.
– Ну, не знаю. Сколько времени-то прошло, – протянул он.
– Ладно, подумай на эту тему.
Спустя пару дней он позвонил мне в клинику и сказал, что поедет.
Через несколько недель Томми получил от тюремной администрации разрешение, и мы поехали в Мэрион. В дороге мы перекусили хлебом, джемом и кофе, которые предусмотрительно прихватил с собой Томми. Как обычно, меня поражали его естественное обаяние и доброта. Он явно терзался чувством вины за то, что он не посещал своего друга.
По пути в тюрьму Томми рассказал, что просто не находил себе места после того, как Винса осудили. Ему было в какой-то мере легче от того, что Винс отбывает наказание в другом штате. Томми было больно вспоминать о своем друге, понимая, что он ничего не может сделать для него.
