– Всем нам приходилось собираться с силами и жить дальше, – проговорил Томми.
Я вспомнил, как Томми сказал, что Винса можно освободить только при условии, что его будут лечить, и немного рассказал о нынешнем положении дел. Винсу дают лекарства, он не агрессивен, но реальной психиатрической помощи не получает.
– Знаешь, ты был одним из немногих людей, которые это уловили. Сперва я не понимал, что ты имел в виду, когда сказал, что это был какой-то другой Винс. А теперь понимаю.
– Да ведь и мне тоже было непонятно, – невозмутимо ответил Томми.
– Что же, многим казалось, что что-то не так. А ты четко уловил это. Ты понял, что-то в корне изменилось. И что то, что произошло с ним, может произойти с кем угодно, – заметил я.
Томми озадаченно посмотрел на меня.
– Ты ведь не считал, что он стал психопатом, – постарался объяснить я. – Ты не поверил, что он всегда был социопатом и ловко скрывал это.
– Нет, конечно, – кивнул Томми.
– Ты сказал одну вещь, которая врезалась мне в память. Все мы в одном шаге от этого. Так и есть, понимаешь? Болезнь Хантингтона передается по наследству. Такое может случиться с любым человеком.
– С любым не случилось. Случилось с моим другом, – ответил Томми.
Меня беспокоило, как эти двое отреагируют друг на друга. Я спросил у Томми, не хочет ли он посетить Винса в одиночку, без меня. К моему облегчению, он ответил отказом, иначе мне пришлось бы дожидаться его возвращения в машине. Томми заметно нервничал, когда мы регистрировались и проходили через рамку металлоискателя. Но было трудно сказать, чем это было вызвано – тюремной атмосферой или перспективой встречи с другом впервые за одиннадцать лет. Я понимал, что Томми испытывает здоровый страх перед законом. А обстановка в тюрьмах не самая располагающая.
В тот день в зале свиданий были только двое чернокожих мужчин в безразмерных футболках. Когда мы присели, они рассказали, что приехали к своему брату, который сидит уже пять лет и страдает биполярным расстройством.
«Молодцы, что приехали поддержать его», – сказал я в ответ. Беседа с другими посетителями приятно удивила меня. Обычно в зале свиданий люди не разговаривали. Казалось, ими овладевала какая-то особая застенчивость, желание скрыть очевидный позор от всех остальных. На первых порах и я чувствовал нечто подобное. Но эти двое мужчин были открыты и честны, обменивались друг с другом шутками и вспоминали о былых временах. Я был невольно благодарен им.
– Здесь сидит масса больных людей. Винс убежден, что в его блоке есть парень, у которого тоже болезнь Хантингтона, – рассказал я Томми.
– А ты как думаешь?
– Не знаю. Винс единственный заключенный, которого мне разрешено осматривать, – ответил я.
Когда в зал вошел Винс, мне показалось, что выглядит он неплохо или как минимум не хуже, чем раньше. А Томми вообще не отреагировал на его появление. Не сразу же, но я сообразил: Томми не узнал его.
В свою очередь, Винс не узнал Томми. Когда он шаркающей походкой направился к нашему столу, я встал, пошел навстречу и крепко обнял его. Затем сделал шаг назад и взял его за плечо.
– Смотрите, Винс, это Томми. Припоминаете? Ваш друг. Он захотел вас навестить, – объяснил я.
Сначала Винс не изменился в лице. Точнее, его лицо изменялось, но лишь в обычной череде тиков и гримас. Он выглядел озадаченным и отчаянно рылся в своей памяти.
Томми встал, явно не понимая, как ему быть. Он робко улыбнулся и засунул руки в карманы.
– Привет, Винс, – поздоровался он.
– Томми, – наконец узнал его Винс. Он расплылся в улыбке и расслабил плечи. – Бог ты мой, это Томми.
Мы проговорили полтора часа. Сначала было немного неловко. Я то и дело напоминал себе, что эти двое не виделись одиннадцать лет, и все это время их жизни складывались очень по-разному. Сын Томми, которого Винс помнил маленьким мальчиком, заканчивал девятый класс. Бизнес, который Винс помог запустить, продавал джемы и конфитюры по всему Эшвиллу. Томми и его близкие двигались вперед и процветали.
Два друга встретились, но на первых порах было заметно, что Томми слегка дистанцируется. Он задал Винсу несколько вопросов, но тому было совершенно неинтересно рассказывать о жизни в тюрьме. Повторив свои старые заготовки про «жуткие издевательства» в Уолленс-Ридж и борьбу за калории, он перевел разговор на былое.
– А помнишь паб «Лесной Джек»? А помнишь, как мы на байдарках ходили? Где же это было? Как его, как его…
– В Нантахале, – подсказал Томми. – Слушай, а помнишь, как мы просто тусили на крыльце и музыку играли? Скучаю я по тому времени.
Я сделал вид, что мне что-то нужно из торгового автомата, чтобы они побыли наедине друг с другом. Изобразил долгие мучительные размышления по поводу чипсов и пирожков. А когда вернулся, Томми и Винс увлеченно обсуждали своих любимых музыкантов.
– Лично мне всегда больше нравился Вилли Нельсон, – говорил Томми.
Я выгрузил свою добычу на стол, и Винс тут же схватил сникерс и бутылку лимонада, которым незамедлительно облил свою рубашку.
– А мне нравился тот парень, как же его…
Винс прожевал шоколадку, лихорадочно запив ее ядовито-зеленой газировкой. Он никак не мог вспомнить имя.
– Счастливые деньки, счастливые деньки, счастливые деньки, счастли-и-ивые деньки, – пропел он, фальшивя и хрипя.
– Брюс Спингстин, – рассмеялся я.
Слушая фальшивое пение Винса, я сообразил: а ведь он уже больше десяти лет не слушал музыку. У него не было ни плеера, ни радио, а концерты и дискотеки в этой тюрьме не устраивали. Более десяти лет его реквиемом был лязг железных дверей, вопли других заключенных и звуки его собственных лихорадочных мыслей. Он привык прислушиваться к собственному сердцебиению, чтобы хоть немного отвлечься.
Отсутствие музыки могло показаться относительно небольшим унижением по сравнению со множеством других. Но мне было трудно представить такое, потому что музыка была одним из моих главных защитных механизмов на протяжении всего этого времени. Я почти ежедневно обращался к тому, что называл «звуковым рядом освобождения Винса Гилмера» – преимущественно песням исполнителей-американцев, вроде братьев Эветт или Джонни Айриона. В моменты уныния я представлял себе, как Винс выходит из ворот тюрьмы под звуки песни Лэнгхорна Слима «Быть свободным».
Этого целебного средства у Винса не было, хотя он признавался мне, что порой слышит музыку. Он понимал, что это не на самом деле, что это его измученный мозг пытается таким образом выделить себе время покоя. Но, по его словам, это помогало.
Обычно через час Винс утомлялся, его мысли замедлялись, он становился вялым. Оживлялся он только, получив дополнительную дозу лимонада. Но сегодня он оставался бодрым до самого конца. Было заметно, как много это значит для него. Он не виделся с другом почти десять лет. Он не виделся ни с кем из старых добрых времен, когда он был уважаемым доктором, нормальным человеком, любившим кататься на лодке и играть на гитаре. С Томми он смог снова стать тем человеком, пусть даже на какие-то девяносто минут.
Друзья не прикасались друг к другу на протяжении всего свидания, и, когда оно подошло к концу, я гадал, как они простятся. Томми пообещает приезжать еще? Писать? Они пожмут друг другу руки?
– Как же здорово было увидеться с тобой, – заключил Томми. Он встал и обогнул стол.
Они обнимались, наверное, минут пять. После этого надзиратель повел Винса в камеру. Он медленно пересек зал, обернулся у дверей и немного помахал рукой. Мы помахали в ответ и пошли на выход. В тамбуре, отделявшем нас от внешнего мира, Томми отвернулся, чтобы я не видел, как он утирает слезы.
– Как ты? – спросил я на парковке.
– Как будто призрака видел, – ответил Томми.
Действительно, теперь Винс был призраком самого себя. К тому же не только в неврологическом смысле. Воспоминания о Винсе постепенно стирались из памяти жителей Кэйн-Крик. Люди должны двигаться дальше ради того, чтобы жить. На собственном опыте я убедился: и физически, и эмоционально трудно поддерживать отношения с человеком в тюрьме.
