Не зная мест лишения свободы, очень легко не замечать людей, которые в них находятся. Очень легко не задумываться о том, насколько повсеместное социальное и расовое неравенство влияет на отправление правосудия в этой стране. Очень легко оставить без внимания молодого человека, севшего на десять лет из-за зависимости, разрушавшей его мозг с детских лет. На женщину, утопившую своего младенца в муках тяжелой послеродовой депрессии и очнувшуюся в тюремной камере. На закомплексованного ребенка, который примкнул к уличной банде ради чувства защищенности и общности, и невольно стал соучастником убийства.
Я не утверждаю, что каждое преступление является следствием невыявленного психического заболевания, и равным образом, что Винс Гилмер убил отца исключительно из-за болезни Хантингтона или травмирующего детского опыта. Но было бы абсурдным отрицать, что психические заболевания являются одним из факторов роста количества заключенных в нашей стране.
В рамках существующего подхода к душевнобольным мы недостаточно упорно ищем целительные решения. При взгляде на окружающий мир сквозь призму благоговения перед жизнью можно с должным уважением относиться к тому, что ошибкам мышления подвержены все без исключения. Во многих странах так уже делают. Как напомнила мне доктор Монтросс, в Норвегии и Швеции считают приоритетом возвращение заключенных к жизни в обществе. В норвежской тюрьме Холден, где содержатся самые опасные преступники, уровень рецидивизма в два раза ниже, чем у нас в среднем по стране (20 и 40 процентов соответственно). Это достигнуто благодаря когнитивной психотерапии, наставничеству и сохранению связей заключенных с обществом.
Подобные тюрьмы призваны минимизировать страдания и ограничить количество заключенных. Напротив, пенитенциарная система Соединенных Штатов нацелена на заполнение камер. Чтобы оправдывать свое непрерывное расширение, она нуждается в постоянном притоке контингента и зиждется на погоне за прибылью и одержимости наказанием как возмездием. Мы до сих пор не сделали своей конечной целью исцеление и не желаем признавать, что массовые посадки означают кризис здравоохранения, а наша пенитенциарная система дискриминационна по своей сути.
Мы еще очень далеки от этого.
Исцеление преступности подразумевает не просто радикальную реформу пенитенциарной системы. Для этого понадобится упразднить пенитенциарную систему в привычном нам понимании. Мы обязаны делать нашу работу лучше.
Общество потеряло из виду людей, находящихся в местах лишения свободы. Как следствие, мы потеряли из поля зрения основополагающие ценности нашей страны: уважение к личности, ответственность за ближнего и приоритет гуманности.
Мы потеряли из виду благоговение перед жизнью.
Чтобы исцелить преступность, нам в первую очередь нужно исцелиться самим.
13 января 2018 года, в последний день пребывания Маколиффа в должности губернатора, я зашел в интернет в надежде обнаружить информацию из его офиса. Но увидел только обычные новости. Баскетбольная команда Charlotte Hornets обыграла Utah Jazz. Адвоката президента Трампа подозревают в даче взятки. Рано утром на Гавайях разразилась паника из-за ошибочного сигнала воздушной тревоги.
Ничего о Винсе. Ничего о губернаторе Маколиффе. Срок его полномочий закончился.
Возможно, ответ на наше ходатайство потерялся в сумятице переходного периода. Возможно, губернатор Маколифф перепасовал эту проблему своему преемнику на этом посту.
Я позвонил Дон и Джери. Они были настроены оптимистично.
– В данном случае отсутствие новостей может быть хорошей новостью, – сказала Дон. – Иногда губернатор не хочет брать на себя ответственность за помилование, но и быть виноватым ему тоже не хочется. Поэтому он просто переводит стрелки на следующего губернатора.
– Если губернатор Маколифф решил отклонить наше ходатайство, мы бы уже знали об этом, – заметила Джери.
– То есть отсутствие ответа нас устраивает? – спросил я.
– Может быть, это и к лучшему. Губернатор Нортхэм невролог по профессии, – заключила Дон.
Мы сделали несколько звонков, но в разгар процесса передачи дел в офисе царил хаос.
Оставив несколько взволнованных сообщений, мы смирились с ожиданием.
Затем, на третьей неделе января, мне позвонила Джери. Я усаживался в машину – мы с коллегами возвращались после собеседований со студентами-медиками из Чапел-Хилл.
– Винс получил письмо, – сказала Джери.
Я замер на месте. В холодном небе с пронзительным криком пронеслась стая гусей. Я провожал птиц взглядом, пока стая не исчезла из виду.
– Отказ, – отчеканила Джери.
Два дня спустя я сидел напротив Винса в зале свиданий тюрьмы Мэрион.
– Расскажите мне, о чем говорилось в этом письме, – попросил я.
Я разглядывал герб штата Вирджиния на стене. Сейчас было нетрудно представить себе Винса в виде попранного тела, распростертого у ног женщины с копьем.
Винс сказал, что в письме его просто уведомили о том, что ходатайство о помиловании отклонено. Никаких извинений. Никаких объяснений. Никаких ободряющих слов.
– Когда вы получили его?
– С неделю назад. После завтрака. Единственное, что пришло на той неделе.
Дон и Джери сказали, что власти поступили с удивительным бездушием. Обычно новость сообщают адвокатам, чтобы они имели возможность заранее переговорить с клиентом и подготовить его к успешному или неуспешному результату. Ведь адвокат и существует для того, чтобы служить посредником между клиентом и судебной системой.
Но штат направил отказ в помиловании непосредственно Винсу, не уведомив об этом нас. Мы не имели возможности подготовить Винса, к тому же я пообещал ему, что отказа не будет. Мы узнали обо всем только после него самого и сразу же обеспокоились его эмоциональным состоянием. Поэтому я и примчался в Мэрион субботним утром: мне нужно было убедиться, что Винс в порядке и не погрузился в депрессию.
Однако Винс не выглядел особенно расстроенным. Он смирился с этим поражением, но не пал духом.
– Как у вас настроение? – спросил я.
– Нормальное. Губернатор прислал мне отказ, – повторил Винс печально.
– Это неправильно, – сказал я срывающимся голосом, – это подло, это неэтично, это…
– Так уж вышло, – положил конец моим изъявлениям Винс.
Он был ожидаемо огорчен. Но в любом случае он держал удар лучше, чем я. Глядя на Винса, я пришел к грустному выводу – он предвидел это.
Человек, пробывший за решеткой так долго, приучается подавлять надежды в момент их появления. Он подготавливается к беспомощности и рассчитывает на худшее. А если у него дегенеративное заболевание, он смиряется с тем, что каждый новый день будет хуже предыдущего.
– Мы вытащим вас отсюда. Попробуем еще раз, – продолжил я. – На самом деле это к лучшему. Новый губернатор – невролог по профессии. Он знает, что такое болезнь Хантингтона и понимает, что человеческий мозг может предать. Он знает, что это значит…
Мы подготовим новое ходатайство о помиловании. На этот раз мы дополнительно заручимся поддержкой экспертов по болезни Хантингтона, других авторитетных юристов и жителей Кэйн-Крик. Привлечем внимание широкой общественности, проведем агрессивную PR-кампанию. Попробуем надавить непосредственно на губернатора. Я обращусь к доктору Нортхэму как врач и напомню, что мы оба давали клятву Гиппократа. Лично приеду к нему, если понадобится.
Мне казалось, что я стараюсь подбодрить и обнадежить Винса. Но чем дольше я говорил, тем яснее понимал, что в действительности проговариваю это, чтобы воодушевиться самому. По правде говоря, я был раздавлен. Чувствовал себя конченым человеком, который все эти годы пичкал Винса несбыточными надеждами. Как и все мы.
Я как будто отмежевывался, не желая чувствовать эту боль. Его боль. Внешне я старался держать себя в руках и служить Винсу опорой, но внутренне меня трясло. В голове постоянно вертелся один и тот же вопрос: «Сколько же нужно врачей, юристов и бешеных денег, чтобы свершилось милосердие?»
