История Винса Гилмера выбрала меня не потому, что нуждалась во мне, а потому что я нуждался в ней.
Ведь в конечном счете, именно желание понять этого другого доктора Гилмера и познакомиться с ним без первоначальной предвзятости заставило меня заглянуть внутрь себя.
Что я за человек?
Каким врачом я хочу быть?
Чему я могу научиться у человека, которого государство считает убийцей? У человека, который носит мою фамилию.
Эпилог
Разумеется, достойное завершение истории Винса подразумевало новое ходатайство о помиловании. Но, кроме этого, нужно было продолжать во всеуслышание ратовать за его освобождение.
– Ты мог бы написать об этом книгу, – сказала как-то раз Дейдре.
Мы гуляли в горах с детьми. Кай и Лея убежали вперед по тропинке вместе с нашим новым питомцем – щенком по кличке Принц.
Мысли о том, чтобы написать об опыте общения с Винсом, посещали меня все эти годы. Несколько раз я даже усаживался перед стопкой бумаги с ручкой в руке. Но дальше пары страниц дело не заходило. Сама мысль о том, чтобы написать целую книгу, казалась обескураживающей.
– Я не писатель. Я врач, – заметил я.
– Какая разница? Эту историю нужно рассказать обязательно, – ответила Дейдре.
– Ей не хватает концовки.
– Вот ты и напишешь, – убедила Дейдре.
Я размышлял об этом несколько недель и воодушевлялся все больше и больше.
Если я напишу такую книгу, она может стать инструментом убеждения. Губернатор Нортхэм получит не инсценировку CNN, а реальную историю о Винсе, его покаянии, болезни и надеждах на исцеление.
Эта реальная история не уместилась ни в часовую радиопередачу, ни в 20-минутный телесюжет. Эта реальная история была медицинским детективом, юридическим триллером и душераздирающей сагой о межпоколенческом насилии и погубленной болезнью в семье. Это было нечто большее, чем просто рассказ о Винсе и Долтоне. И большее, чем рассказ обо мне.
Это история о правде, справедливости и системах, призванных обеспечивать и одно, и другое. О преступлении и наказании. О необходимости признать, что человеческий разум несовершенен, а людям свойственно ошибаться. О жизни и смерти, о болезни и здоровье и нашей общей обязанности исцелять друг друга. О двух мужчинах-однофамильцах, каким-то образом сумевших найти друг друга.
Уверенности в том, что я смогу осилить столь масштабное повествование, у меня не было. Но я понимал, что придется взяться за эту работу. И еще я понимал, что мне понадобится помощь Винса. Ведь это рассказ и о нем тоже.
Поэтому спустя месяц я снова оказался в Мэрионе с дополнительными вопросами и доверенностями, которые нужно было подписать у Винса.
– Очень рад вас видеть, – сказал он, когда мы уселись за стол.
– Эта – для Уэйна Остина. Эта для доктора Скиара, а эта для вашего адвоката, Стива Линдсея. Таким образом мы сможем получить информацию о вашем самом первом психиатрическом освидетельствовании, – объяснил я. Материалов доктора Скиара мы пока не видели, но он выразил готовность сотрудничать [257], если Винс не будет возражать.
Винс вздохнул. Выглядел он похуже. Не совсем ужасно, но явно уставшим и измученным.
– Как вы в целом? – спросил я.
Я подумал, что безутешность Винса можно понять. Все его надежды рухнули. Бесцеремонный отказ в ответ на его мольбу о милосердии неизмеримо угнетал и меня самого, а уж каково было Винсу, не хотелось и думать.
– Я в порядке, – начал он. – Я… как это сказать…
Действительно, как это сказать? Как можно описать надежду на свободу, оборванную лязгом двери тюремной камеры?
– Опустошен, – закончил Винс, судорожно махнув рукой.
Я подробно рассказал ему о планах, которые мы с Дон и Джери уже начали разрабатывать. За два года, которые оставались до подачи нового ходатайства, можно сделать очень многое. Мы привлечем побольше специалистов по болезни Хантингтона. Заручимся поддержкой неврологов, что будет полезно с учетом профессии губернатора Нортхэма. Я посоветуюсь с Брайаном Стивенсоном относительно кампании на общенациональном уровне. Мы сделаем все возможное, чтобы об этой истории узнало как можно больше людей.
Это привело меня к главному вопросу.
– И вот еще что, Винс. Я хочу написать книгу о вашей истории, – сказал я.
Винс рассеянно разглядывал свои ладони, но при этих словах он поднял взгляд на меня:
– Книгу?
Я кивнул:
– Это такая многогранная история. Ее невозможно передать во всей полноте в юридическом документе или на телеэкране. Я хочу, чтобы люди узнали о вас, услышали ваш голос и поняли, через что вы прошли, – объяснил я.
– Могу я помогать… писать? – спросил он.
– Конечно. Это же ваша история.
Было заметно, что он польщен.
– А когда начинать?
– Прямо сейчас.
– А закончим когда?
– Когда у нас будет развязка, – ответил я.
Мы все еще ждем этой развязки. Но, думаю, совместными усилиями мы обретем ее. Надеюсь, так и будет.
Перед отъездом я спросил у Винса, какие самые главные вещи должна сказать эта книга.
Вот что я услышал:
Тюрьма – это пытка.
Сексуальное надругательство безвозвратно меняет человека.
Каждый человек – заложник своего разума.
Слушать – значит исцелять.
Винс обнял меня, как всегда. Сказал, что признателен за то, что я прислушался к нему. А я напомнил ему, что однажды он будет свободен.
Защищая интересы Винса, я стал задумываться о людях, помогавших государству упрятать его за решетку, – присяжных, юристах, полицейских. Мне было интересно, не изменил ли кто-то из них точку зрения и не усомнился ли в своих первоначальных представлениях о правосудии и психическом здоровье. В частности, из головы у меня не шел судебный психолог доктор Джеффри Фикс, который обследовал Винса и засвидетельствовал в суде, что он симулянт. Теперь он был главным судмедэкспертом штата Теннесси и отвечал за системные изменения для защиты интересов душевнобольных. Я без труда нашел его номер телефона и позвонил.
К моему удивлению, доктор Фикс согласился встретиться в одной из кофеен Нэшвилла. Статный мужчина с резкими чертами лица протянул мне руку с настороженной улыбкой.
– Рад, что мы наконец-то встретились, – начал я.
Мы нашли столик поспокойнее и заказали завтрак. Сначала было неловко. Я выпрямился на стуле и спросил:
– Что вы думаете о суде над Винсом теперь?
– Если бы было известно о его болезни Хантингтона, а я разобрался бы более основательно, то к обследованию привлекли бы еще невролога и психиатра. Вероятно, его все равно признали бы правоспособным, но ярлык симулянта он не получил бы. Я не судья, но, наверное, исход процесса был бы иным.
Я уже много лет был сердит на доктора Фикса, считая его человеком, неспособным выйти за рамки своих субъективных представлений. Но теперь, встретившись с ним лично, я увидел, что ошибался и на протяжении семи лет был в плену собственных предубеждений.
Действительно, у доктора Фикса был свой взгляд на Винса. Он по-прежнему считал, что на суде Винс пытался манипулировать и был не вполне правдив. Он был уверен, что Винс преувеличивал часть своих симптомов. Но доктор Фикс был искренне смущен тем, что упустил нечто из виду, хотя винить его в том, что он не заметил признаков болезни Хантингтона, не стоило – это очень редкое заболевание.
Через несколько минут я спросил его без обиняков:
– Должен ли Винс Гилмер находиться в тюрьме?
Ответ последовал незамедлительно:
– Нет. Психически больным не место в тюрьмах. Он должен находиться в лечебном учреждении. Если бы тогда я знал о его болезни, там бы он и оказался.
Я улыбнулся. Больше всего на свете мне захотелось, чтобы Винс был рядом и услышал эти слова доктора Фикса. Я даже представил себе на секунду, что он пьет латте вместе с нами, вспоминает свой провал на суде и прощает человека, чье неумение распознать психическую болезнь поспособствовало его попаданию в Уолленс-Ридж.
