Мне велели похоронить ее на склоне холма, там же, где она умерла. Аксель, он был немец, предложил мне помочь. От него было мало толку, и я сам выкопал неглубокую могилу лопатой на длинном черенке. Зато он много говорил, рассказывал, что был студентом-геологом в Гейдельберге, но по-настоящему верил только в террористическую организацию «Красная армия». Я недоумевал, зачем он вызвался помогать мне, и понял, только когда он попросил меня повременить, не укладывать сразу тело Ройзин в каменистую могилу.
– Я хочу посмотреть на нее, – сказал он на своем английском с сильным акцентом, – она была очень хорошенькая.
– Она была прекрасна, – поправил я. Ройзин совсем не была хорошенькой – она была слишком неистовой, преданной делу и слишком беспощадной к слабостям, чтобы ее можно было назвать хорошенькой.
– Все это, видишь ли, секс, – сказал Аксель.
– Что – секс?
– Именно из-за этого такие девушки, как эта, вступают в террористическое движение.
– Ты шутишь?
– Я никогда не шучу, – сказал он серьезно. – Группа американских феминисток провела исследование о связи между сексуальностью и терроризмом. Оказалось, существует прямая корреляционная связь между сексуальными стремлениями и террористической деятельностью. Это связано с преодолением сдерживающих центров как в общественной жизни, так и в постели. Я могу показать тебе тезисы этой работы, если тебе интересно. – Он улыбнулся и вытащил пачку сигарет. Тогда я еще курил. Я взял предложенную сигарету, нагнулся к огоньку и с наслаждением затянулся. – Разумеется, лагерные власти знают о связи с сексом и поэтому поощряют таких девушек. Они, как правило, плохие курсантки, но их используют по другому назначению.
– По какому?
– Но это же ясно! – Аксель выдохнул облако дыма, и ветер тут же унес его. – Арабы хотят обладать белыми женщинами. Это для них своего рода способ мести за колониальную эксплуатацию. Но такая, как эта, – он кивнул в сторону Ройзин, – им не пришлась по вкусу.
– Почему же?
– Слишком худа. Посмотри сам. – Он нагнулся и разорвал ворот рубашки Ройзин. – Видишь? – Он показал на ее маленькие белоснежные груди. – Как холмики, – сказал Аксель, а сам не мог оторвать от них глаз. И тогда я понял, почему он вызвался помочь мне.
– Прикрой ее, – сказал я. – Не дело хоронить ее полуголой.
Аксель повернулся ко мне.
– Как тебя зовут?
– Пол.
– Пол, я вижу, у тебя сохранились буржуазные американские комплексы. Тебе нужно избавляться от них. Это нездоровые пережитки.
– Я сказал – прикрой ее! – крикнул я.
– Хорошо, хорошо!
Но вместо того, чтобы прикрыть ее разорванной рубашкой, он стал гладить ее маленькие белые груди. И в этот момент я ударил его лезвием лопаты. Удар был такой силы, что лопата вонзилась ему в череп на три дюйма. Но он умер не сразу. Он все еще издавал какие-то странные звуки – то ли от боли, то ли в знак протеста, когда я тащил его прочь от тела Ройзин. И он все еще был жив, когда я хоронил ее и заваливал камнями ее могилу, чтобы хищные звери и птицы не добрались до нее. Аксель не мог говорить, но его глаза следили за мной, и он издавал ужасные звуки, а я говорил ему, что он отправится в преисподнюю и будет вечно гореть в адском огне. Наконец он умер, но я не стал его хоронить. Я оставил его на растерзание диким зверям, которые завывали в ночи. Потом я отнес свою окровавленную лопату в лагерь и признался в совершенном убийстве, но смерть Акселя никого не тронула, ибо в «Хасбайа» смерть – это и есть вера.
А за окном все падал снег, и наступала ночь.
Воздушная война в Персидском заливе продолжала бушевать, но никаких ответных акций против Америки пока не было. Самолеты с неба не падали, бомбы в городах не взрывались. Выходило, что мои рассказы о террористических намерениях Саддама Хусейна, о его желании отомстить Америке были всего лишь плодом моей фантазии, чистейшим вымыслом. Джиллспай еще расспрашивал меня о кубинцах в Майами и про полтора миллиона долларов, но я видел, что он больше не верит ни единому моему слову.
Дни проходили за днями в снежной пелене. Я перелистывал и перелистывал альбомы с фотографиями и пытался оживить воспоминания о давнишних встречах. Время текло в монотонном режиме. Каждое утро я смотрел телевизионные новости и все надеялся услышать, что наземные войска союзников атаковали армию Ирака, но война шла только в воздухе. Однажды утром я увидел на экране конгрессмена О'Шонесси, он выражал беспокойство по поводу того, что война на земле может обойтись американцам в тысячи погибших солдат. Лучше бы, заявил Томми Третий, продолжать бомбардировки в течение еще нескольких месяцев. Я уже собирался выключить телевизор, как вдруг в бюллетене новостей сообщили о произошедших в Лондоне взрывах. Террористы из ИРА поставили в районе Уайтхолла открытый фургон, в котором была спрятана минометная батарея, давшая залп по Даунинг-стрит. Новый премьер-министр с членами своего кабинета едва не попал под обстрел. По телевизору показали ролик с обгоревшим фургоном, стоявшим под дождем. Позже, тем же утром, Джиллспай, как я и предвидел, стал расспрашивать меня по поводу этой террористической акции, но я мало что мог ему сказать. Я только высказал предположение, что эта демонстративная акция планировалась в качестве удара, нацеленного персонально на Маргарет Тэтчер, которую ИРА так сильно ненавидела. Но затем осуществление этого плана было отложено, с тем чтобы он вошел в качестве составного элемента в террористическую кампанию мщения, которую Ирак намеревался развернуть по всему миру. Из-за этой отсрочки ИРА упустила возможность расправиться с Маргарет Тэтчер, но зато, безусловно, угодила полковнику Каддафи и Саддаму Хусейну. Затем еще две бомбы взорвались на лондонских вокзалах – взрывные устройства были заложены в мусорные ящики и взорвались в час пик. Был убит один пассажир. Это были примитивные террористические акты, далеко не на уровне изощренной операции на Даунинг-стрит. Я высказал Джиллспаю догадку, что ИРА пошла на такие грубые приемы ради того, чтобы убедить Саддама Хусейна, что она действительно продолжает сотрудничать с ним. Ни один из террористических актов в Лондоне ни на один день не приблизил срок объединения Ирландии, но подтвердились позиции ИРА по отношению к ее самому щедрому покровителю – Ливии.
После террористических акций ИРА Джиллспай, вероятно под нажимом из Лондона, с новой энергией приступил к расспросам об активно действующих террористических подразделениях ИРА, но я ничем не мог ему помочь. Из видных деятелей ИРА я знал только Брендана Флинна и Симаса Геогегана. Остальные либо умерли, либо я никогда не встречался с ними. Джиллспай подозревал, что я скрываю их, но он ошибался. Я скрывал только золотые монеты.
Я понял, что опрос подходит к концу, когда Джиллспай поинтересовался моими планами на будущее и предложил мне льготы федеральной программы защиты свидетелей.
– Мы дадим вам, – сказал он, – новое имя, новый номер в системе социального обеспечения, новую работу и местожительство где-нибудь подальше от мест, связанных с вашим прошлым. Никто не сможет вас выследить.
– Устроите меня школьным привратником где-нибудь в Северной Дакоте? Спасибо, я намерен вернуться домой на мыс Код.
Он нахмурился.
– Разумно ли это?
– Скорее всего, нет, но там мой дом.
Джиллспай не одобрял моего решения.
– Вы нажили себе много врагов. Они легко найдут вас там.
– Я и не хочу скрываться.
Он скептически улыбнулся.
– Ну конечно, вам ведь нужен риск, обыкновенная жизнь вам скучна.
– Нет, я просто люблю это место на мысе Код.
На следующий вечер наконец прибыл Симон ван Страйкер, чтобы лично благословить меня. Меня не предупредили о его приезде, хотя Джиллспай весь день чего-то ожидал. А когда мы все собрались в библиотеке к обеду, на столе стоял поднос, и на нем – ведерко со льдом, бокалы и старомодный сифон с содовой, бутылки шотландского виски двух сортов и полбутылки шерри.
