– Наблюдая за ходом дела, – сказал Морлок, откидываясь назад так, что стул скрипнул под тяжестью его туловища, – я счел, что нож был скорее… – он на секунду задумался, подбирая нужное выражение, – проявлением некоей юношеской бравады, нежели действительной угрозой.
– Вы это им так и сказали?
– Разумеется. Это была очевидная, а потому и действенная реакция. Проблемы существуют для того, чтобы их решать. Но как человек дела, я не могу позволить себе тратить время понапрасну.
– Позвольте спросить, чем вы… – Хайнлайн прикусил губу. – Чем вы, собственно, занимаетесь?
– Вы имеете в виду – по профессии?
– Простите, я не хочу быть настойчивым… – Хайнлайн стряхнул невидимую крошку с мраморной столешницы. – Не мне задавать подобные вопросы, я…
– Напротив, господин Хайнлайн. Учитывая, что вы позволили мне вмешаться в ваши дела, вы имеете полное право также проявить интерес и к моим.
Сработала холодильная витрина – хрустнули фарфоровые тарелки с нарезанными паштетами.
– Я работаю в торговле, – ответил Морлок. – Импорт и экспорт, в самых разных сферах. Можете не волноваться, – он рассмеялся, – никаких запрещенных веществ, а тем более оружия. Или иных товаров, которые могут навредить людям. Это вопрос торговой чести.
– Разумеется.
Хайнлайн улыбнулся в ответ. Против обаяния этого человека – с телосложением боксера и манерами университетского профессора – трудно было устоять.
Снаружи хлопнула тяжелая дверца автомобиля. Инкассаторская машина остановилась у таксопарка. Никлас Роттман обогнул капот, хлопнул водителя по руке через открытое окно, поправил темные очки и перешел улицу. В руке у него болталась пластиковая упаковка с лапшой, которую он, очевидно, принес матери из китайского ресторана при оперном театре.
– Я не хотел обидеть вас в тот день, – произнес Морлок, заметив, как лицо Хайнлайна омрачилось при виде Роттмана. – Мой вопрос – почему вы позволяете с собой так обращаться – не был упреком. Меня действительно заинтересовало положение вещей.
– Что ж, – вздохнул Хайнлайн. – Как и вы, я наблюдал, анализировал и…
Стены старого дома задрожали, когда дверь с грохотом захлопнулась. Тяжелые шаги Роттмана прогремели по коридору и стихли в лестничном пролете.
– Итак, я наблюдал, – повторил Хайнлайн, – анализировал – и поступил соответственно ситуации.
– А можно осведомиться, – Морлок подался вперед, – к какому выводу вы все же пришли?
– Что словами ничего не добиться. Вы правы: человеку, у которого есть свое дело, незачем тратить время впустую. И, как говорится, умный всегда уступает.
– Совершенно верно! – Морлок поднял указательный палец. – Но возникает другой вопрос. А именно, – он сделал эффектную паузу, – почему такой человек уступает, господин Хайнлайн?
– Я… я не совсем понимаю…
– Почему он уступает?
– Ну, потому что… он умнее?
– А почему он умнее?
– Потому что… уступает?
– Ерунда! – рявкнул Морлок. – Мы ходим по кругу!
Под его взглядом Хайнлайн поежился и нервно заерзал на стуле.
– У умного есть план, – продолжал Морлок. – Он мыслит на перспективу. Он отступает, чтобы потом нанести достойный удар. В противном случае он не умен – а просто трус!
Он откинулся назад, давая Хайнлайну возможность возразить. Но тот тщетно искал подходящий ответ, чувствуя, что в этом странном поединке его скромной риторике противостоит целая артиллерия аргументов коренастого мужчины с весьма странной прической. К его облегчению, зазвенел дверной колокольчик и появилась госпожа Глински из банка напротив – пополнить запасы чая. Как всегда, Хайнлайн уделил ей безупречно учтивое внимание; в итоге она взяла не только упаковку марокканской мяты, но и полфунта паштета из оленины. Он проводил ее до двери, вежливо попрощался и вновь занял место напротив Морлока.
– В любом случае я вам весьма признателен, – вновь заговорил Хайнлайн, желая направить беседу в иное русло. – Эти… шалопаи наверняка вернутся снова.
– Теперь это исключено, – заверил Морлок.
– Я в долгу перед вами.
– Что вы, господин Хайнлайн! – Адам Морлок развел руками в почти опереточном жесте. – Разве что, – добавил он спустя мгновение, – осмелюсь попросить вас об одной услуге. Ничего значительного: просто небольшое складское помещение, где можно было бы ненадолго оставить кое-что на хранение.
– В принципе, это возможно, – кивнул Хайнлайн, – но не на кухне – санитарные нормы… Впрочем, в подвале у нас есть старое холодильное помещение. Между винными стеллажами, думаю, найдется местечко. Только оно неотапливаемое и немного сырое – если груз не слишком чувствителен, то…
– Это абсолютно не проблема, – заверил его Морлок и с радостью принял предложение, когда Хайнлайн передал ему запасные ключи от парадной двери и подвала, достав их из ящика под старым кассовым аппаратом.
Любую плату за услугу Норберт Хайнлайн решительно отверг. Сделка, как и полагается между порядочными торговцами, была скреплена рукопожатием. Это произошло как раз в том самом месте, где всего несколькими неделями позже Адам Морлок будет корчиться в агонии, проклиная все и вся, судорожно сотрясаемый предсмертными спазмами.
Глава 10
Незадолго до закрытия Марвин появился у двери, доложив, что отец Хайнлайна спит крепко, словно младенец.
Как обычно, они вдвоем привели всё в порядок – молча, с почти монашеской сосредоточенностью. Пока Марвин возился с молодой каштановой порослью у входа, Хайнлайн, отказавшись от привычной второй сигары, спустился в подвал – хотел проверить, всё ли в порядке, и еще немного расчистить место. Но это оказалось излишним: кроме пары десятков винных ящиков, нескольких жестяных ведер и разбросанных тут и там средств для уборки, на полках ничего не было.
В желтом свете оголенной лампочки Хайнлайн осмотрелся. Когда-то, во времена его юности, здесь располагалась мясная лавка. Даже десятилетия спустя воздух подвала сохранял воспоминания об испарениях теплой крови, о сыром мясе и варящихся внутренностях. В его ушах вновь зазвучали отзвуки четких ударов тесаков, отрывистых окликов отца и грубых выкриков его потных помощников, окруженных клубами пара, – они варили кровяную колбасу и сдирали жилы с говяжьих вырезок.
Давным-давно уже исчезли и чугунные мясорубки, и тестомесильные машины, и рубочные пни – остались лишь старая холодильная камера и неработающий подъемник, что соединял подвал с кухней. И еще – цепи, висящие с потолка, с крюками, на которых когда-то качались разделанные туши. Белые плитки потемнели и обрели цвет пропитанных никотином пальцев. По стенам расползлись трещины. Оголенные трубы отопления торчали из стен, словно старые кости.
Хайнлайн осмотрел те самые свинцовые трубы, паутину, липнущую по углам, спутанные старые кабели. Провел пальцем по металлической полке и поморщился: палец оставил отчетливую борозду в толстом слое пыли.
Было бы стыдно предоставить Морлоку подвал в таком состоянии! Хайнлайн схватил тряпку и стал стирать пыль с железных стеллажей. Со следами на плитке уже ничего нельзя было сделать, но осыпавшуюся штукатурку и засохших пауков можно было вымести.
Он этим и занялся – но незадолго до завершения работы, споткнувшись о плитку, ударился о стеллаж и потерял сознание.
Очнулся Хайнлайн уже распластанным на полу, с рваной ссадиной на затылке. С трудом поднялся, взобрался по лестнице наверх и понял, что был без сознания совсем недолго: Марвин все еще хлопотал у каштана, выдергивая сорняки.
Хайнлайн поднялся в квартиру, разбудил отца, накрыл на стол. Старик, напротив, ничего не помнил о событиях прошлого дня. Он с аппетитом съел паштет из оленины, похвалил аромат чеснока и едва уловимый оттенок арманьяка. Попросил добавки. Сам Хайнлайн не стал ужинать. Его мутило, слегка кружилась голова.
Рана, хоть и болезненная, почти не кровоточила. Он ожидал шишку, а может, и головную боль. Но все это пройдет, казалось ему. Мелочь, досадное недоразумение – он скоро забудет об этом…
