Хайнлайн ошибался.
Ночью его стошнило несколько раз. Под утро, с тяжелой головой и ватными коленями, он спустился на кухню, словно сквозь густой туман. Приготовил простой паштет из гусиной печени, мариновавшейся с вечера. Все остальное он делал машинально, не пробуя ни ингредиентов, ни готового блюда: желудок отказывался мириться даже с малейшей попыткой дегустации. Хайнлайн поручил Марвину оформить витрину, а сам сел на скамейку перед магазином, надеясь, что свежий воздух принесет ему облегчение.
День был весенний, солнечный. Но пение птиц и шаги на лестнице он воспринимал как из-за стекла. Только когда хлопнула входная дверь, вздрогнул – и увидел задыхающегося пса с высунутым языком, стоящего перед ним в лучах утреннего солнца.
– Какая же в подъезде стоит вонь, – сонно замычал Никлас Роттман. Над его спортивными штанами нависала выцветшая футболка с надписью «Раммштайн». Волосы были взъерошены, на щеке еще остался морщинистый узор от подушки. – Вся квартира провоняла.
– Ну, – возразил Хайнлайн, – я бы не назвал это вонью…
– Вся лестничная клетка будто прогорела!
– С корочкой, – устало уточнил Хайнлайн. – Тесто для паштета требует высокой температуры для того, чтобы корочка получилась хрустящей…
Собака принялась обнюхивать его брюки. Он заметил лужу у каштана, но был не уверен, закончил ли пес свои дела. Осторожно подтянул ноги, чтобы спасти лакированные туфли.
– Кроме того, – продолжал оправдываться он, игнорируя тупую боль в затылке, – вентиляция на кухне полностью соответствует нормам. Если же возникли неудобства…
– Мама задыхается!
– …я, конечно, проверю все еще раз.
– Мы кучу бабла за эту рухлядь платим! Мы вправе ожидать… что-то не так?
Это уже было адресовано Марвину, который стоял в дверях магазина и смотрел на Роттмана так, будто вот-вот заплачет. Собака залаяла и, рванув поводок, начала принюхиваться к его белым кроссовкам.
– Господин Роттман, – вздохнул Хайнлайн. – Вы же видите, он боится. Будьте добры, уведите вашу собаку…
– Бертрам и мухи не обидит. Повзрослей уже, дурачок, – фыркнул Роттман, который был на полгода младше Марвина, и потащил пса обратно в дом.
– Жизнь не сахар, – пробормотал Хайнлайн, когда затих шум от хлопнувшей двери. – Надо принимать ее такой, какая она есть.
– Восемьдесят один, – сказал Марвин.
* * *
– Et voilà, Madame Dahlmeyer! – провозгласил Хайнлайн, поставив тарелку на стол со свойственным ему изяществом. – Паштет из гусиной печени с запеченным инжиром и желе из мадеры!
– Ах, господин Хайнлайн! – Старушка всплеснула руками. – Вы просто… – Тут ее взгляд задержался на лице Хайнлайна. Она сменила тон: – Простите, но вы как-то… немного бледны. Всё ли в порядке?
– Всё превосходно! – воскликнул он с сияющей улыбкой. – Особенно когда вы оказываете мне честь вашим посещением!
Ни его дед, ни отец ни разу в жизни не оставляли «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» из-за болезни – ни на минуту. И он оставался верным этому принципу. Даже когда много лет назад оступился у пандуса пансиона, доставляя ящик Кефербергу, и потянул ногу – вернулся в лавку, волоча за собой поврежденную конечность, и три дня отработал на костылях. Долговязые и с виду неуклюжие Хайнлайны не отличались физической крепостью – но были выносливы и преданны долгу. Норберт не собирался нарушать эту вековую традицию из-за какой-то жалкой шишки.
Когда он наклонился, упершись руками в бедра, чтобы, как обычно, пошутить про возраст дамы («Неужто вы с каждым днем всё молодеете?»), перед глазами у него все потемнело. Едва удержавшись от падения, Хайнлайн сделал неловкий шаг, развернулся и пошел к прилавку. Пожилая мадам уже начала трапезу. Бледная, дрожа от тревоги, она смотрела на тарелку, не спуская с нее глаз.
– Все хорошо, госпожа Дальмайер? – пробормотал Хайнлайн немного сбивчиво.
– Ну… – Женщина смаковала кусочек, перекатывая его во рту. – Вкус… какой-то особенный.
– Разумеется! Это все из-за кумина. – Хайнлайн попытался изобразить улыбку, но вместо улыбки получилась какая-то судорога.
– Ага, – кивнула она, напряженно жуя.
– В сочетании с коричневым сахаром и французским коньяком он дает тот самый… – ему удалось подмигнуть ей, – финальный штрих.
– Если вы настаиваете… – Пожилая дама сжала ярко накрашенные алой помадой губы и попыталась проглотить кусок. Это удалось ей лишь с трудом. – Мне это кажется, – она с облегчением выдохнула, – немного… немного…
– Да?
– Ну… пересоленным, что ли?
– Разумеется, – горячо заверил ее Хайнлайн. – И это неудивительно, ведь тестяная оболочка приправлена щепоткой морской соли.
Но мадам Дальмайер уже отодвинула от себя тарелку наманикюренными кончиками пальцев. Выражение ее лица говорило само за себя.
– О… А я пока побеспокоюсь о вашем чае.
В глубине души Хайнлайн чувствовал: что-то здесь неладно.
На пути к кухне он прихватил тарелку из витрины. Каким-то чудом преодолел три ступени, не оступившись, распахнул дверь бедром и, опершись на рабочий стол возле тестомешалки, оказался вне поля зрения посетителей.
Он присел. Посмотрел на паштет. Поднес его к губам. Осторожно вкусил. Сжал челюсти. Проглотил. Закрыл глаза. И вновь приоткрыл.
Ничего.
Он повторил. Второй укус был больше. Он смаковал его дольше. Проглотил, затаил дыхание – и побелел.
Он поставил тарелку на стальной стол. Его поверхность блестела, была чиста. Инструменты свернули на ночь, но баночки с пряностями и приправами остались на привычном месте у плиты – тяжелые, пузатые, из толстого стекла времен деда. Пробки, когда-то из коры, уже давно были заменены, так как постепенно рассыпались, но некоторые пожелтевшие этикетки – все еще в старинной сюттерлинской вязи – хранили почерк основателя лавки.
Хайнлайн пробежался глазами по изысканным надписям. Строчки, начертанные чернилами и пером, кружились перед глазами. Подавляя в себе крик, он застонал, отшатнулся и сполз по холодильнику на пол. Его взгляд выхватил банку с надписью «Сахар» – но она стояла не там. А вместо нее стояло другое. Не то.
То, что он в то утро не убрал приправы на место, можно было бы простить – его состояние было помутненным. Но что простить было невозможно – это то, что он перепутал баночки.
Блюдо было не просто пересолено – оно было невыносимым. Это граничило с чудом, что пожилой госпоже Дальмайер вообще удалось проглотить хоть один кусок – ведь ее замечание о том, что блюдо «немного пересолено», было сущим преуменьшением.
Поскольку Хайнлайн приготовил запеченные инжиры не с сахаром, а с солью, блюдо оказалось несъедобным.
Даже это, пожалуй, еще можно было бы стерпеть. Но причина, по которой Норберт Хайнлайн сидел сейчас на полу с лицом, слившимся по цвету с кафельной плиткой, крылась вовсе не в этом.
Когда утром Никлас Роттман пожаловался на запах на лестничной клетке, он – Хайнлайн – счел это бестактным лепетом невежественного обывателя. Была ли то ошибка, теперь уже невозможно было установить: ведь Норберт Хайнлайн сам не мог этот запах учуять.
Но и это было еще не все.
Хайнлайн попробовал паштет. Он знал – да, знал, – что тот не удался, но был не в состоянии составить о нем собственное суждение. Соленый? Пересоленный? Несъедобный? Он не различал этих оттенков вовсе.
Норберт Хайнлайн утратил вкус.
Глава 11
Он убрал паштеты из витрин и с вежливым сожалением сообщил покупателям, что, увы, на кухне возникли технические неполадки.
Его шишка оказалась гораздо серьезнее, чем обычная царапина: это было нечто смахивающее на катастрофу экзистенциального порядка. И все же Норберт Хайнлайн, стойкий хранитель ремесла, исполнял свой долг: продавал польскую салями из дичи, оливковое масло двойного холодного отжима и неуловимо душистый мед манука с далеких берегов Новой Зеландии. И лишь когда, как всегда, с точностью до минуты запер дверь лавки, он попросил Марвина остаться с отцом – и отправился в приемное отделение больницы.
