На его дежурный вопрос о судьбе сына последовал резко отрицательный ответ. Его вежливое предложение быть полезным встретило холодный прищуренный взгляд, полный немого укора.
– Мы ведь соседи, госпожа Роттман. Если вам что-то понадобится…
– Сигареты, – отрезала она.
Он едва успел осведомиться о марке, как дверь с глухим щелчком затворилась перед его носом, оставив его наедине с эхом лестничного пролета. Спускаясь в магазин, Хайнлайн поймал себя на том, что в глубине его сознания сгустился неясный, замасленный комок мысли, который, пока он преодолевал последний пролет, переплавился в тревожное предчувствие.
Марвин уже сидел снаружи со своим стаканом яблочного сока. Хайнлайн опустился рядом, и слово наконец обрело форму.
– Люди должны помогать друг другу, – сказал он негромко, будто проверяя на вкус звучание этой банальности. – Госпожа Роттман беспокоится о своем… – Он откашлялся. – Так или иначе, она нуждается в поддержке, и мы обязаны ее оказать. Если, несмотря ни на что, она все-таки подаст заявление о пропаже…
Хайнлайн изрек это мимоходом, как бы между делом, однако Марвин поднял голову и посмотрел прямо на него. Сквозь стекла очков его глаза казались увеличенными до карикатурности, как будто сам смысл вопроса был вытравлен и оставил лишь гипертрофированный контур.
– Она одна, Марвин. Совсем одна в своей квартире. Никто не должен оставаться наедине со своими страхами. Если о ней позаботиться, если она почувствует живое участие, быть может, ее мысли сменят направление…
На противоположной стороне улицы с грохотом разгружался фургон. Мужчина в поварском кителе, с сигаретой, прилипшей к уголку рта, выгружал ящики с замороженными шницелями и фасованными сосисками для закусочной.
– Раньше все было иначе, – вздохнул Хайнлайн. – Люди помогали друг другу. А если возникала беда…
– Двадцать пять, – бросил Марвин, не меняя интонации.
– Ладно, как скажешь. Так вот…
– Евро, – уточнил парень и достал из нагрудного кармана свернутый вчетверо штрафной листок, указав им на синюю «S-класс».
– Верно, – проворчал Хайнлайн, отмечая взглядом промокший под стеклоочистителем штраф. – Опять город поднял тарифы… Мистера Морлока это, мягко говоря, не порадует.
День, как по расписанию, преподнес сцену с участием нестареющей госпожи Дальмайер. Та была в восторге, разглядев в его паштетах крошечные головки мавров в тюрбанах (восторженное «ВОСХИТИТЕЛЬНО!» пронзило его слух леденящим клекотом). Это сравнение кольнуло Хайнлайна в самую живую душу, но, как подобает добропорядочному лавочнику, он покорно сыграл свою роль, обронив дежурное «неужели вы становитесь все моложе?» и с неизменной галантностью проводил ее к выходу.
После чего отправился в подвал…
Там царил порядок: агрегат, вернувшийся к жизни, ровно и спокойно шумел. Хайнлайн уже собирался было гасить свет, как взгляд его зацепился за алюминиевые ящики. Внутри медленно, как туман, поднималось беспокойство: пора бы наконец узнать… И если уж кто-то должен это сделать, то лишь он сам. Марвин, и без того поневоле вовлеченный в трагедию, не должен был стать свидетелем новых таинств.
Старый отцовский ящик с инструментами, хранитель семейного железного хлама, оказался неподъемным. Пришлось разносить его содержимое по частям, совершая бесконечные подъемы и спуски от квартиры до подвала. Пила, затем болторез, всевозможные клещи, отвертки – все оказалось тщетным. В конце концов Хайнлайн схватил лом и, собрав последние силы, вогнал его под петлю ящика и подцепил шарниры.
С мерзким скрежетом металл поддался.
Хайнлайн простер руку к ящику. Разумеется, он отдавал себе отчет, что чувство это мнимо, и все же в тот самый миг, когда холодный алюминий разогнулся, ему показалось, будто из-за изолированных дверей в затылок ему уставился пристальный взгляд – взгляд Адама Морлока.
Глава 24
Последующие дни принесли Хайнлайну лишь тревожную суету вместо покоя. Ночи его стали беспокойным бдением: сон ускользал в тень уличного фонаря, оставляя его наедине с собственными страхами перед грядущим, с пьяными воплями от забегаловки через дорогу, с клокочущими припадками отца, состояние которого ухудшалось с пугающей скоростью.
Паштеты его, разумеется, продолжали похваливать. Сам же Хайнлайн был весьма недоволен. Сколь бы смело он ни экспериментировал, как бы ни стремился к изяществу формы – до уровня смертельно совершенного «Подсолнуха», увы, ни одно из изделий не дотягивало. Все получалось средне-добротно, прилично, даже затейливо, но… без той самой крылатой искры.
Тем временем мать Роттмана не давала ему передышки. Без тени стеснения она вцепилась в его великодушное предложение о помощи, не ограничиваясь лишь одной пачкой сигарет. Теперь к их числу добавились замороженные пиццы, бутылки красного вина, консервированные супы – и все это Хайнлайн покорно волочил из ближайшего продуктового магазина. Благодарности он, разумеется, не дождался. Напротив: госпожа Роттман непрестанно жаловалась – то на сквозняки, то на неработающий с неделю стационарный телефон или же на мироздание в целом. О том, чтобы возместить расходы, она и не помышляла. Хайнлайн, которому претила сама мысль о денежном торге, аккуратно заносил траты в потрепанный блокнот и откладывал такового рода разговор на неопределенный срок.
Одно лишь утешало: Марвину, его молчаливому джинну, наконец удалось починить вытяжку. Умелые руки парня избавили Хайнлайна от необходимости вызывать дорогого специалиста или, хуже того, приобретать новую установку.
Ирония заключалась в том, что формально он мог бы себе это позволить. Парадокс абсурда: его счета опустели, как вымытые стаканы, но если б ему взбрело в голову все же обновить аппаратуру – ему пришлось бы не просто отремонтировать кухню, но, вероятно, снести весь дом до основания и воздвигнуть на его месте новое жилище. Однако все это оставалось в теории.
На практике же – нет. Пересчитать деньги в алюминиевом ящике оказалось делом долгим. Сумма содержимого составляла почти двести восемьдесят тысяч евро. А ведь это только одна из двух идентичных калиброванных гробниц. С высокой степенью вероятности вторая содержала ту же сумму.
Впрочем, эти пачки не имели ни чести, ни имени. Сами банкноты, измятые, грязные, испещренные следами от потных пальцев, наводили на размышления об их сомнительном происхождении – и эти размышления не сулили ничего утешительного.
С формальной точки зрения их следовало бы передать соответствующим инстанциям. Такой путь был решительно исключен. Вовсе. И потому Хайнлайн оставил их лежать там, где они находились. Нетронутыми. Десятки тысяч пристально глядели на него своими зелеными зрачками, но рука его оставалась неподвижной.
А между тем основания для иного решения, казалось, существовали. Неподвижный «Мерседес» Адама Морлока все больше покрывался пылью и свежими штрафными квитанциями, будто корабль, оставленный на причале и обрастающий водорослями. И каждый из этих штрафов Хайнлайн исправно оплачивал – наличными, в городской казне.
Но терпение улицы было не бесконечно. Машина, припаркованная прямо у его лавки, слишком уж бросалась в глаза прохожим. Каждый новый миллиметр пыли усиливал эффект неумолимого «что-то тут не так».
«Проблемы существуют, чтобы их решать», – любил повторять бывший владелец автомобиля. Но на сей раз Хайнлайн не мог позволить себе ждать. «Мерседес» не испарится, как испарился или потонул Никлас Роттман, самоликвидировавшийся со странной, почти гротескной легкостью.
Решение лежало на поверхности, словно подброшенная монета, упавшая решкой вверх: пригнать автомобиль в безликую новостройку, на какую-нибудь заброшенную парковку среди бетонных блоков. Там он растворится в безвестности, став ничем среди сотен других.
Бумаги? Возможно, они запрятаны где-то в бардачке. В крайнем случае Хайнлайн готов был – ради порядка – закрыть глаза на определенные формальности.
Легкая задача. В теории.
