Нет, Никлас Роттман сам обрек себя на такую участь. Его смерть, сколь бы ужасной она ни была, лишь укрепляла в Хайнлайне отвращение ко всякой тирании, произволу и запугиванию. Нельзя было не увидеть здесь иронию судьбы: насилие, которое он распространял на все вокруг, обернулось против него. И все же злорадства Хайнлайн не испытывал. Напротив. Каждая жизнь бесценна. Роттман был молод. Кто мог поручиться, что он не изменился бы со временем?
Уведомлять власти об этом происшествии было немыслимо. Хотя невиновность Хайнлайна легко можно было бы доказать, следствие по делу о несчастном случае неминуемо привело бы к проверке холодильной камеры – и цепь таким образом замкнулась бы.
Это было бы не только проявлением малодушия и трусливым бегством от ответственности – это противоречило бы самому понятию честного торговца. Но Хайнлайн больше не имел права думать только о себе. Он был нужен клиентам. Он не мог бросить Марвина. Он не имел права оставить отца.
Глава 21
– Хоть бы попробовал, – сказал Хайнлайн с легкой укоризной, предлагая угощение.
– Быть может, позже, – отклонил Кеферберг, отводя взгляд. – Сейчас у меня нет ни малейшего аппетита.
Они сидели за тем самым столиком, за которым минутами ранее госпожа Дальмайер поглощала свои трюфеля из утиной печени. Верный своему обычаю, Хайнлайн составил общество своему давнему другу и долголетнему деловому партнеру.
– Начинка из черники – совершенство, – завлекал он его с деликатной настойчивостью. – А корочка из поджаренных миндальных лепестков достойна звания…
– Неоспоримо. Как всегда, ты превзошел самого себя, – перебил его Кеферберг, а в голосе его уже прозвучала нота раздражения. Несмотря на полуденный зной, он, как всегда, щеголял в своей безукоризненной бабочке, в накрахмаленном воротничке и шерстяном жилете, словно вопреки погоде. – Однако все же вынужден отказаться. Только что получил свои выписки по счету, и тут аппетит окончательно оставил меня.
Его ищущий взгляд летел сквозь стекло витрины к зданию банка напротив – тому самому, с лепными гирляндами и барочным фронтоном. Под массивным порталом на каменных ступенях стояла стройная женщина в деловом костюме, украшенном шарфиком в цветах корпоративной эмблемы банка, и прощалась с юношей, бодро направлявшимся к серебристому «Порше». Она заметила Хайнлайна, приветливо помахала ему и, цокая каблуками, скрылась за вращающейся дверью.
– Кровопийцы, – процедил Кеферберг сквозь зубы.
– Фрау Глински? – искренне удивился Хайнлайн. – Она ведь милейшая особа! И вкус у нее отменный – только представь, она постоянно покупает у меня чай…
– Разумеется, она весьма… мила, – оборвал его Кеферберг с неожиданной резкостью. – Ведь она там ничего не решает. Ее дело – стоять у стойки и раскладывать выписки по ячейкам. Настоящие кровососы обитают этажами выше. В увеличении диспо-кредита [271] мне отказали с улыбкой. О новом кредите и слышать не захотели – меня попросту высмеяли в лицо. Но стоит мне вдруг запоздать с выплатой за крышу, вышвырнут на улицу, как старую шляпу, а мою конуру толкнут с молотка.
Он указал на свою гостиницу – крохотный фахверковый домик с крутой черепичной крышей, зажатый между конторами риелторов, адвокатов и налоговых советников, казалось, из последних сил сопротивляющийся давлению каменных гигантов и готовый в любой миг рухнуть под их тяжестью.
– Просто у тебя сейчас затишье, – утешал его Хайнлайн. – Все вновь изменится. Времена нынче тяжкие, нужно просто…
– …нужно просто иметь терпение, терпение, я знаю, – усмехнулся Кеферберг, и усмешка его отдавала горечью. – А ты сам-то как справляешься?
– Сам-то? Как и прежде. – Хайнлайн пожал плечами.
– Раньше ты снабжал полгорода, Норберт. А что сейчас? У тебя остался один-единственный клиент, и это я. Да и тот увяз по уши в долгах и, возможно, скоро останется без света и газа!
– Ты справишься, Иоганн. Мы ведь с тобой честные люди…
– Честные, о да! А заодно последние из могикан, кто еще верит в старую школу торговли, – устало отозвался Кеферберг. – Легко сказать – справишься… Себя-то не обманывай, Норберт!
– Я и не обманываю. Я всерьез.
– Правда? Ты и вправду осмелишься утверждать, что у тебя нет проблем?
– Конечно, есть. Но ведь проблемы даны для того, чтобы их решать.
У Хайнлайна пересохло в горле – в этих словах внезапно прозвучала цитата Адама Морлока. Невольно напрашивалась мысль о нем; подобно тени, она побрела вниз, в подвал. Хотя он и избегал заглядывать внутрь холодильной камеры, но одного лишь представления о ее содержимом было достаточно, чтобы по спине бежал холодок.
Кеферберг что-то пробормотал.
– Я не расслышал тебя, Иоганн. Что ты сказал?
– Я сказал, что собираюсь закрыть заведение.
– Ни в коем случае! – всплеснул руками Хайнлайн, пораженный собственной горячностью. – Прости, я не хотел повышать голос…
– Не бери в голову, – махнул рукой Кеферберг и медленно поднялся. Взгляд его был усталым, отстраненным. – Мы ведь всегда придавали друг другу храбрости, подбадривали… А вот теперь ты боишься остаться последним.
Дверь тихо защелкнулась за его спиной.
Хайнлайн еще долго сидел у витрины, размышляя о том, как легко спутать оптимизм с самообманом. Но он считал себя утешителем по профессии, упорным человеком. Да, его сбережения подходили к концу, но он твердо намеревался содержать лавку до пенсии. А там будь что будет. Если даже закрыть лавку и окончательно разориться, то продажа дома, пусть и ветхого, могла бы обеспечить скромную старость и небольшую сумму для Марвина.
Холодильная камера, безусловно, оставалась камнем преткновения. Но и с этим он справится. Как уже справился – Норберт горько улыбнулся – с утратой вкуса. Врачи говорили ему не терять надежды, но он-то давно смирился…
Являлось ли самообманом постоянно выискивать положительные стороны при всем трагизме положения? Слепота обоняния оказалась не только горем, но и благом. Он не только обрел в себе творческий дар, но получил защиту от всех неприятных воздействий извне. Прощай, запах изо рта Никласа Роттмана, отдающий кислятиной; прощай, смрад псины; прощай, зловоние разложения в холодильной камере, с которым теперь снова боролось починенное агрегатное сердце его ледяной пещеры. И даже более обыденные удары из палитры различных запахов – дешевый одеколон фрау Дальмайер, испарения прогорклого масла в уличном ларьке, запах пеленок его дряхлого отца – все это более не тревожило Норберта.
В тот самый момент, когда мать Никласа Роттмана снова вошла в его лавку, Хайнлайн вспоминал, как в течение многих лет между ними стоял стеной неистребимый табачный душок. Теперь же он наслаждался благословенной немотой сего запаха.
– Может статься, – рассуждал он вслух, – ваш сын ночует у подруги?
– У Никки нет подруги! У него есть я! – взвизгнула фрау Роттман. Ее массивная грудь вздымалась под вытертым нейлоновым фартуком цвета выцветшего неба, сквозь который четко проступал силуэт поношенного бюстгальтера. Пряди рыжевато-бурых волос стягивала дешевая желтая заколка, белесые корни требовали срочной покраски.
– Или у приятеля? – осторожно предположил Хайнлайн. – Молодежь нынче склонна к затяжным пирушкам, разве не так?
– Чушь собачья!
Щеки ее пылали от возмущения и от напряжения, вызванного, вероятно, нелегким спуском по лестнице. Хайнлайн задумчиво подсчитывал, осилит ли она обратный подъем.
– Быть может, он задержался на работе?
И тут же получил отповедь, что это «чушь собачья» и что на предприятие она звонила; сын ее не появлялся там со вчерашнего вечера.
Из кухни доносилось нервное шебуршание.
– Марвин! – окликнул Хайнлайн. – Подойди, пожалуйста.
Юноша возник за распахнувшейся дверью.
– Фрау Роттман ищет своего сына, – объяснил Хайнлайн, намеренно подобрав интонацию так, чтобы избавить парня от необходимости лгать. Ответом было сдержанное:
