– Прекратите! Вы его пугаете!
Никлас Роттман стоял в коридоре и, словно вышедший из берегов поток, нависал угрожающе над сжавшимся у стены Марвином.
– Ты никогда его не любил! – рявкнул он. – Где он?
– Как я уже говорил, – попытался вступиться Хайнлайн, – мы держим ухо во…
– ГДЕ ОН?!
Голос Роттмана отразился эхом от стен. Его поднятая рука замерла – Марвин инстинктивно сжался, ожидая удара, но Роттман лишь смахнул с его головы кепку.
– Господин Роттман, не прибегайте к…
– Не трогай меня! – Роттман резко обернулся. Хайнлайн, положивший было руку ему на плечо, побледнел, но не отступил.
– Не лапай меня, дряхлый педик! – процедил тот, натягивая на живот ремень кителя.
– Я вовсе не…
– Где Бертрам?
Он уперся руками в бока. За его спиной Марвин снова поднялся с пола, зажав в пальцах кепку.
– Мы искренне рады были бы вам помочь… – начал Хайнлайн, незаметно подталкивая ногой дверь подвала. – Но, к сожалению, я не вижу возможности, как именно…
– Он там, – сверкнул прищуренными глазами Роттман.
– Уверяю вас, вы не найдете его в подвале.
Хайнлайн спрятал фонарик за спину и попытался другой рукой вставить ключ в скважину замка, но дрожь в пальцах мешала – мелкая дрожь, от которой металл ключа упрямо сопротивлялся отверстию.
– А зачем же вы тогда туда спускались?
Роттман грубо дернул Хайнлайна за руку, развернув его. Связка ключей с лязгом ударилась о старую плитку.
– Я вас не понимаю, – процедил Хайнлайн и вновь повернулся к Марвину: – Загляни, пожалуйста, на кухню. Возможно, придется заказать еще пару банок.
Марвин молча покачал головой. Это был первый случай, когда он ослушался, – и сам факт этого непослушания, продиктованного желанием не оставлять Хайнлайна наедине с беснующимся Роттманом, тронул Норберта – хотя помощи от него, разумеется, ждать не приходилось.
– Мама тоже говорит, что вы в этом как-то замешаны, – пробормотал Роттман.
Он ступил на шаг вперед. Его дыхание ударило в лицо Хайнлайну – и тот впервые искренне обрадовался, что лишен обоняния. Он ощущал, как сердце стучит до самой шеи, но даже теперь не отступил ни на шаг.
– Он там, внизу, – повторил Роттман, уставившись на него.
– Уверяю вас, вы не найдете там вашей собаки.
И это, надо сказать, вполне соответствовало истине.
– А зачем же вы туда спускались?
– Там возникла техническая неисправность, – сухо произнес Хайнлайн, – лампочка…
– Чушь!
Роттман отшвырнул его, как тряпичную куклу, распахнул дверь, втянул влажный запах плесени и заглянул в бездну.
– Бертрам?
– Вам не следует…
– Почему? – Он повернулся. На галстуке у него виднелся запекшийся желтый комок горчицы. – Потому что вы, два ушлепка, украли пса?
– Я не хочу вас обидеть, но боюсь, что вы недостаточно квалифицированы…
– Не гони чушь, ясно?! Бертрам! – Роттман уже сбегал вниз.
– Господин Роттман! – отчаянно закричал Хайнлайн. – В целях техники безопасности…
Снизу донесся резкий сухой хлопок. Затем – всплеск. И – тишина.
Дорогая Лупита,
совсем недавно я писал тебе, как тяжело порой принять верное решение. Сегодня же хочу поведать: иной раз решения принимает сама судьба и проблема разрешается сама собой.
Твой папа Норберт
P. S. Марвин передает тебе сердечнейший привет.
Глава 20
– Ну что ж, Марвин, – прохрипел Хайнлайн, распрямляясь с болезненной тяжестью, – с этим, пожалуй, покончено.
Они стояли в подвале, оба в резиновых сапогах, вооруженные ведрами и швабрами. Щеки их пылали от напряжения: каждый из них не менее десятка раз одолевал крутые ступени, чтобы вылить воду из ведер в мойке на кухне.
– Ты большой молодец, – похвалил Хайнлайн. – Честно говоря, я и не думал, что ты на такое способен.
Марвин не только знал, где находится главный предохранитель, – он сумел также перекрыть воду, отсоединить прогнивший кабель и вкрутить новую лампочку в потолочный патрон.
– Ты уверен, что справишься и с этим? – с некоторым беспокойством осведомился Хайнлайн, указывая на обугленный сгусток расплавленных проводов в распределительном щите у холодильной камеры.
Марвин уже шагал прочь, неся тяжелый чемодан с инструментами. Хайнлайн, воспользовавшись передышкой, поднялся наверх, проведал отца и на обратном пути прихватил одеяло, чтобы набросить его на тело Роттмана. Его взгляд скользнул в сторону тяжелого стеллажа и двух алюминиевых ящиков, о которых он в суматохе совершенно позабыл. Пока Марвин копался в проводке, Хайнлайн приблизился, заметил висящие сбоку навесные замки и решил вернуться к ним позже: были дела и понасущнее.
Парень укоротил кабели и заново соединил жилы, использовав современные клеммные зажимы. Старые фарфоровые предохранители, пояснил он, оказались переброшенными – и потому не разорвали цепь, когда один из проводов отошел.
– Я поставил новые, – сказал он, поднимая индикаторную отвертку. – Шестнадцати ампер вполне достаточно.
– Безусловно, – кивнул Хайнлайн, не понимая ни слова. – Так я и думал.
Инструментальный чемодан Марвина был не только богато укомплектован: очевидно, в центре дневного пребывания он освоил нечто куда более серьезное, чем ремонт радиоприемников. И еще кое-что обратило на себя внимание Хайнлайна: мальчик при этом почти не заикался.
Марвин потянулся к предохранителю. Контрольная лампа вспыхнула, мотор холодильника загрохотал, на миг застопорился, а затем ровно заурчал. Протекающую трубу можно, по словам Марвина, впоследствии запаять: она шла в пустующую квартиру, так что ее вовсе можно было отключить. Что он и сделал, позволив включить подачу воды.
Удивлению Хайнлайна не было предела. Неужели это есть подлинное призвание Марвина?
– Все, можешь идти отдыхать. Ты это честно заслужил, – сказал он. – С остальным я как-нибудь управлюсь.
Понимал ли Марвин, что подразумевалось под «остальным», – неизвестно. Заваливаясь набок под тяжестью чемодана, он прошел мимо трупа Роттмана, будто никакого тела вовсе не было. Ни Марвин, ни Хайнлайн не обмолвились о случившемся ни единым словом.
Из-под небрежно накинутого покрывала торчали ботинки Роттмана – все еще крепко зашнурованные, как и в жизни, – и искривленные пальцы левой руки, заостренные, как когти хищной птицы, застывшие в судорожном жесте. Поскольку тело оставалось на том самом месте, где настигла его смерть, оно покоилось в вязкой луже, впитавшей следы последнего тепла. Позже, когда все немного утихнет, Хайнлайн всем этим займется.
Агрегат монотонно урчал. Марвин, похоже, ничуть не удивился тому, что древняя холодильная камера внезапно пришла в действие. А если и удивился – не подал виду.
* * *
На сей раз ржавый засов поддался легче. Хайнлайн, избегая смотреть внутрь, закончил дело и остался стоять насквозь промокшим в своем выглаженной белой сорочке. Температура в камере отличалась от наружной лишь немного: изоляция, хоть и была толстой, никак не могла сравниться с современной. Сказать, сколько часов агрегат был отключен, было трудно – но очевидно было, что мясные туши, прежде хранившиеся в этих стенах, давно бы уже растаяли и испортились.
Хайнлайн вновь запер дверь и во второй раз за этот короткий срок подумал, что трагическая утрата его обоняния – не такое уж проклятие.
Он отгонял мысль, что на его совести еще одна человеческая смерть. Не только потому, что совесть и без того нестерпимо тяготила его, но и потому, что внимательный анализ показывал: вины его в смерти Роттмана нет. Он предупредил того, как было положено. Но Роттман, как и следовало ожидать, был глух к любым доводам. Такого человека можно было остановить только физической силой – и даже если б Хайнлайн решился на такое, это не изменило бы ничего, разве что дело обернулось бы для него самого (а что еще страшнее, и для Марвина) сломанным носом.
