– Именно, за того, который пропал.
Марвин долго думал, потом наконец произнес:
– Пропал.
И улыбнулся.
Глава 18
Дела развивались вяло, волочась, будто на привязи. В то время как напротив, у закусочной, уже вскоре после полудня толпились студенты, обступив высокие столики, у Хайнлайна, за исключением старой фрау Дальмайер, за весь день не появилось ни единого клиента, что он – как и всегда – объяснял сияющей летней погодой.
Мысли его то и дело ускользали вниз, в подвал, – не только к холодильной камере и тому, что покоилось в ней за изолированными дверьми, но и к тем двум алюминиевым ящикам. Если Хайнлайну не изменяла память, они были схожи с теми, что он заметил в фургоне инкассации.
Норберт колебался между честью и любопытством. Последнее в конце концов взяло верх, но лишь он протянул руку к связке ключей в ящике под старой кассой, как тут же появился второй клиент за день: благожелательный господин Пайзель – не только частый покупатель, но и чиновник из санитарного ведомства, и сегодня, судя по портфелю в его руке, он вновь явился с внезапной проверкой санитарного состояния лавки.
Хайнлайн приветствовал его как старого друга, подвел к одному из столиков у окна и подал бокал минеральной воды. Господину Пайзелю еще не было сорока, но выглядел он заметно старше: тщедушный человек с модными винтажными очками в темной оправе и аккуратным пробором в волосах.
Хайнлайн опустился рядом с ним, и, пока собеседник тщательно пережевывал, разговор незаметно перешел на погоду (эта удушливая жара, мол, не иначе как очередная причуда климатических сдвигов); господин Пайзель не преминул осыпать похвалами паштет (все так же – поэзия, с восклицанием и прищуром!), а когда Хайнлайн как бы невзначай заметил, что, разумеется, угощает, тот вскинул свои тонкие руки с видом притворного ужаса – театральным, чуть жеманным жестом, достойным провинциальной сцены:
– Ну что вы, прошу вас! – Подмышки его выглаженной рубашки с короткими рукавами были влажны от пота. – Это ведь можно счесть за взятку!
Хайнлайн ответил улыбкой. Он испытывал подлинную симпатию к этому культурному человеку, который напоминал ему его самого только по духу, но и по наружности: тот же орлиный профиль, те же резковатые, будто вырезанные ножом черты. Время от времени Пайзель являлся в сопровождении супруги – пышной особы, возвышавшейся над ним на добрых полголовы и питавшей слабость к изысканным сладостям.
Когда же речь зашла о здоровье досточтимой госпожи Пайзель, лицо чиновника мгновенно омрачилось: выражение стало серьезным, почти траурным…
– Вера опять… – он многозначительно посмотрел на Хайнлайна, – на диете.
– Ах вот как, – с участием кивнул тот. – А у меня как раз вчера пришли бельгийские миндальные пралине…
– Вы с ума сошли? Хотя… – Пайзель прищурился заговорщически. – Может, это ее хоть немного развеселит. Но пралине оплачиваются! – строго добавил он.
– Как пожелаете, – с мягкой усмешкой отозвался Хайнлайн.
– Ну-с… – тяжело вздохнул гость, поднял портфель на колени и перешел на официальный тон. – Долг зовет. У вас-то, разумеется, все это чистейшая формальность, но предписание есть предписание…
– Разумеется. – Хайнлайн указал на маятниковую дверь, ведущую на кухню. – Вы ведь у нас как дома.
Господин Пайзель принадлежал к тому исчезающему типу основательных, почти педантичных служащих, чье существование Норберт Хайнлайн почитал не просто уместным, но необходимым. В эпоху, когда понятия о чистоте и гигиене повсеместно уступали место неряшливому равнодушию, именно такие люди напоминали о том, что порядок следует блюсти не по обязанности – но по достоинству. Сам он, Хайнлайн, неустанно заботился о подобающем санитарном состоянии своей кухни и потому не выразил ни малейшего удивления, когда инспектор – все тот же, как и в прежние годы, – вновь засвидетельствовал безупречную чистоту в зоне кухни. И все же выражение лица господина Пайзеля оставалось напряженным и настороженным – и, как вскоре выяснилось, не без оснований: вытяжная установка над газовыми плитами не обеспечивала необходимой мощности, а следовательно, вся вентиляционная система работала с отступлениями от нормы. Очевидный недосмотр, который, несмотря на явную симпатию к заведению, господин Пайзель не мог позволить себе проигнорировать: его строгость была доброжелательной – но неподкупной.
В многолетней и богатой истории «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» еще никогда не находилось повода для упрека. Посему чиновник пошел навстречу, назначив двухнедельный срок на устранение неполадок, оплатил счет банковской картой и покинул магазин – но только после того, как Хайнлайн выдал ему надлежаще оформленный счет за угощение.
Глава 19
За свои неполные шестьдесят лет Норберт Хайнлайн повидал немало ударов судьбы – и принял их с должной стойкостью.
Случившееся не застало его врасплох: он уже давно подметил, что с вентиляцией что-то неладно. Полная замена системы безнадежно вышла бы за рамки допустимого бюджета и потому исключалась, но две недели срока давали надежду – Хайнлайн был достаточно оптимистичен, чтобы верить в возможность решения проблемы.
Он возложил на Марвина попечение о лавке, строго-настрого велев ему не спускать глаз с детской радионяни, с помощью которой наблюдали за его отцом, и направился в подвал. Какой бы святой ни была частная жизнь, ящики Адама Морлока вызывали слишком острое подозрение – теперь пришло время выяснить, что именно они скрывают. А что, если внутри находились незаконные, а то и опасные для здоровья вещества?
Лампа в лестничном пролете подвала не горела. Ссутулившись и на ощупь пробираясь во тьме, Хайнлайн осторожно спустился вниз. Скрипнула дверь – и сразу стало ясно: что-то изменилось.
Он замер на последней ступени. Прислушался. Ожидаемое гудение агрегата замолкло. Из темноты же, напротив, доносился ровный, чуть игривый плеск.
Темнота была полной и густой. Не горела даже крошечная сигнальная лампочка холодильника, и именно это странным образом вывело его из равновесия.
Но и это было лишь прелюдией к веренице неожиданностей. Хайнлайн нащупал выключатель у дверного косяка, и лампочка наверху едва вспыхнула – лишь для того, чтобы в следующий миг взорваться с сухим хрупким треском. Стеклянные осколки обрушились вниз, точно пригоршня песка, брошенного в неподвижную воду.
Хайнлайн заколебался, а потом принял решение, спасшее ему жизнь: развернулся, поднялся обратно, велел Марвину принести фонарик из ящика с инструментами и вновь спустился во мрак.
Луч фонаря прорезал мглу, скользнул колеблющимися волнами по влажному кафелю стен. Ниже, на полу, свет разлился по дрожащим концентрическим кольцам. Подвал был затоплен – вода стояла по щиколотку, темная, неподвижная, с еле уловимой рябью. А у дальней стены, возле холодильной камеры, из лопнувшей под потолком свинцовой трубы струилась тонкая, хитро поблескивающая серебристая нить – струя воды, едва слышная, но непрерывная.
Вода плескалась у него под ногами, ударяясь о порог. Пронизывающий запах озона, раскаленного металла и плавящегося пластика он не ощущал – а потому не мог и предположить, в какой смертельной опасности оказался.
Хайнлайн сделал боязливый шаг вперед, желая получше разглядеть это стихийное бедствие. Полированный носок ботинка из бычьей кожи завис на пару сантиметров над поверхностью… И в этот миг кто-то схватил его за руку – это был Марвин, последовавший за ним и спасший ему жизнь.
Порыв отругать парня за то, что тот оставил кассу без присмотра, так и остался порывом: Марвин с немым ужасом указал на толстый кабель, отходящий от распределительной коробки к холодильнику. Изоляция в одном месте оплавилась, и перебитые оголенные провода погрузились в воду. Только теперь Хайнлайн понял: подвал не только залит водой, но и находится под напряжением.
Он не поддался панике. Немедленно велел Марвину возвращаться наверх – и лишь удостоверившись, что мальчику ничто не угрожает, выбрался сам. Впрочем, передохнуть ему не пришлось.
