– Это же замечательно, господин Хайнлайн!
– А как бы нам поступить… впрочем, период ведь обозримый… говорят, что установка новой системы не потребует остановки текущей работы… Как уже было мною отмечено, этот механик – мастер своего дела, специалист редкой компетентности, – добавил Норберт, не смея встретиться взглядом с Марвином.
– Верно, – согласился Пайзель, – при том условии, что старое устройство будет работать. Здесь же…
– А если… ну, допустим, временное решение? Восстановление хоть какой-то минимальной тяги? – спросил Хайнлайн ломким голосом. – Ваш покорный слуга знает толк в мастерстве.
Марвин едва заметно покачал головой.
– Боюсь, нет. – Пайзель провел рукой по волосам, приводя в порядок и без того безупречный глянцевый пробор. – Требуется действующий механизм. Это не обсуждается.
Хайнлайн слушал рассеянно, словно слова Пайзеля шли из-за стеклянной стены.
– Ваши клиенты должны быть в безопасности, – заключил Пайзель.
– Понимаю. Именно ради этого и прошу, – уверил Хайнлайн. – Речь идет не обо мне, а об интересах моих клиентов.
– Это, – отозвался Пайзель с легким нетерпением, – вне всякого сомнения. Однако речь идет о предписаниях, соблюдение которых, между прочим, важно не только для ваших клиентов, но и для всего общества в целом.
В клокочущем дыму Пайзель казался отголоском другой эпохи – вежливой, бюрократически строгой, но в глубине своей все же человечной.
– Смотрите на это как на инвестицию в будущее, – добавил он ободряюще. – Новейший стандарт, безупречная гигиена. Вы вновь приведете свой магазин в движение, а дальше уж… – он рассек воздух кулаком, – снова вперед!
Из портфеля Пайзеля раздался писк. Он положил свою папку на рабочий стол, достал мобильный телефон, неторопливо ввел код и прочитал текст на экране. Сообщив Хайнлайну, что его супруга интересуется, где он задержался, и что через четыре часа у нее вылет на Мальдивы, он спросил:
– Ах да, скажите, не осталось ли еще тех пралине, которые я недавно покупал для Веры?
– Разумеется, – ответил Хайнлайн, сам не замечая, как переходит на тот самый вежливый тон беседы, что так часто звучал у него в магазине. – Очевидно, бельгийские миндальные пралине пришлись вашей супруге по вкусу?
Пайзель утвердительно кивнул и доверительно-пониженным тоном присовокупил, что это угощение, вероятно, поможет немного улучшить ее настроение. Очевидно, в доме у них было неладно – для человека, который вот-вот отправлялся в отпуск, господин Пайзель не выглядел особенно счастливым.
Он спрятал очки в нагрудный карман рубашки и пожелал Хайнлайну удачи с ремонтом. Если работы действительно будут завершены в течение двух недель, Хайнлайну придется обратиться к другому инспектору, поскольку Пайзель вернется только через месяц. Дело еще не внесено в систему – впрочем, Пайзель исходил из того, что это лишь формальность, что нарушение будет устранено в срок и запрет таким образом утеряет силу.
– Собственно говоря, – сказал он, взглянув на часы, – я хотел сразу двинуться домой, но все же заеду ненадолго в управление и проинструктирую госпожу Новотни. – Протянул Хайнлайну визитную карточку. – Вот ее прямой номер. Я попрошу ее приехать для проверки и утверждения как можно скорее.
– Это, – рассеянно пробормотал Хайнлайн, – действительно очень любезно.
«Все кончено, – подумал он. – Все потеряно. Все».
Послышался хруст – искаженный старческий голос угрожал подать жалобу в дирекцию гостиницы, поскольку обслуживающий персонал загадил не только кровать, но и весь его проклятый банный халат.
– Мой отец, – пояснил Хайнлайн на вопросительный взгляд Пайзеля, указывая на радионяню. – Его состояние…
– Понимаю, – кивнул Пайзель с сочувствием и убрал свою дощечку с зажимом в портфель.
По пути к двери он задержал взгляд на рабочем столе и паштетах, уже нарезанных Хайнлайном к следующему дню.
– Ах, – улыбнулся он, – мне действительно будет не хватать ваших паштетов…
«Не так сильно, как мне», – подумал про себя Хайнлайн.
– Смесь из телятины и… – Пайзель наклонился, принюхиваясь к противням, – свежих сморчков, не так ли?
Хайнлайн, которому впервые в жизни было совершенно не до профессиональной болтовни, лишь молча кивнул. Господин Пайзель был и впрямь чрезвычайно приятный, доброжелательный человек, похожий на Хайнлайна не только внешне, но и по духу. Он не мог и помыслить, что только что вонзил Хайнлайну нож в самое сердце.
– Кроме того, морковная стружка. А это у нас… – Пайзель порылся в нагрудном кармане и нацепил очки, – кусочки паприки, верно?
– Красная свекла, – поправил его Хайнлайн.
– Могу ли я попробовать кусочек?
Он пожал плечами в знак согласия. Такой ход был прозрачен: Пайзель похвалит паштет и покинет магазин, уверенный в том, что смертельно раненный Хайнлайн хоть немного ободрился.
Пока Пайзель склонялся над паштетами, Хайнлайн смотрел через распахивающуюся дверь в торговый зал – с его темными панелями, старыми латунными ручками на ящиках и с любовно разложенными товарами в витринах за изогнутыми стеклами с затейливой гравировкой.
– Великолепно! – восхищался Пайзель за его спиной.
Хайнлайн принял это лишь краем уха. Этот магазин, мирок, в котором время будто застыло, стоял на грани краха. Впервые он ясно понял, почему так отчаянно сражался за него: дело было не только в наследии предков и не только в том, что он был счастлив в этом маленьком замкнутом микрокосме. Но главным было то, что за этими стенами Хайнлайн чувствовал себя в безопасности: они хоть и ветшали, но все же были достаточно плотны, чтобы защитить его от враждебного шумного мира за дверями.
Пока господин Пайзель расхваливал хрустящую консистенцию и привкус красного перца, Хайнлайн думал о Иоганне Кеферберге. Тот был прав: все это лишь иллюзия, дымка и жизнь самого Хайнлайна уже давно стояла на глиняных ногах, и было только логично предположить, что все готово разрушиться прямо сейчас, словно карточный домик, который…
– …вероятно, потому, что он прямо из холодильника, – раздалось у него за спиной.
Хайнлайн обернулся:
– Простите?
– Консистенция. – Пайзель указал вилкой на ломтик паштета, лежащий на его тарелке. – Ощущается каждый компонент. Вероятно, – повторил он, пережевывая, – потому что он прямо…
– …из холодильника?
– Именно, – с готовностью подтвердил Пайзель. – Из морозилки, верно? Необычно, но именно поэтому, – он поднял вилку, – изумительно!
У Хайнлайна сжалось сердце.
– Что касается внешней формы, то вы превзошли сами себя, – причмокнул господин Пайзель. – Вот эта живописная головка подсолнуха… – Он слизал крошку с уголка губ. – Неужели вы вдохновлялись Ван Гогом…
Его слова потонули в хлопке двери. Хайнлайн, стремительно выбежавший из магазина, прислонился к стене возле почтовых ящиков в подъезде, бледный как полотно. Видение умирающего Адама Морлока въелось в его память, и он тщетно пытался вытравить его из измученного сознания. Уперев руки в бедра, Хайнлайн согнулся, и его стошнило на старые плитки.
Глава 27
Дорогая Лупита!
Благодарю тебя за письмо, которое, как всегда, меня очень обрадовало – не говоря уже о фотографии. Я изумлен тем, как ты выросла!
Как прекрасно, что колодец наконец починили. Видишь ли, одними лишь усилиями и отвагой добиться многого, конечно, возможно, но ничто не достигается без терпения. Даже, казалось бы, в безвыходные минуты необходимо сохранять стойкую уверенность.
Совсем недавно, дорогая Лупита, я сам оказался в положении, которое без тени преувеличения мог бы назвать угрозой своей собственной жизни. Все выглядело безысходным, и я признаюсь тебе откровенно: я уже смирился с потерей всякой надежды. Что это было – случайность или рок? – не возьмусь судить. Но в самую последнюю секунду пришла неожиданная помощь.
Запомни, дорогая Лупита, часто приходится жертвовать собой ради других. Порой это происходит даже неосознанно, и суть жертвы от того ничуть не умаляется. Напротив: невольная жертва, принесенная без расчета, сияет особой чистотой, и принесена она была не столько ради меня, сколько ради Марвина. Так было и в моем случае. Я спасен не только для себя, но – в первую очередь – для Марвина, который, как всегда, передает тебе сердечный привет!
Твой папа Норберт
P. S. Известие о том, что крыша твоей школы грозит обрушиться, вызывает у меня, как ты можешь себе представить, глубокую тревогу. Прилагаю чек – и вношу, по мере своих скромных возможностей, посильный вклад.
