Хайнлайн еще раз пробежался глазами по строчкам, аккуратно сложил письмо и вложил его в конверт. До сих пор он ни на секунду не сомкнул глаз, и теперь, когда за окном постепенно разгорался рассвет, пытаться уснуть было уже попросту бессмысленно.
Хайнлайн потянулся в кресле и потер затекшую шею. Прошедшая ночь была под стать тому узлу, что стягивал сейчас его затылок: клубок решений, принятых в форсированном порядке, и поступков, не терпящих отлагательств. Ноющие мышцы, однако, были отнюдь не последствием физических усилий вчерашнего вечера и были не столь уж значительны. Несчастный господин Пайзель, несмотря на свое крепкое телосложение, весил заметно меньше громоздкого Адама Морлока. Так что переместить его в подвал, погрузить в лифт, а затем доставить к заветной двери холодильной камеры оказалось делом весьма выполнимым.
Но душевная тяжесть… О, она перевесила бы и дюжину Морлоков.
В письме своей подопечной из Сомали Хайнлайн рассуждал о случайности и судьбе. И то и другое, безусловно, относилось к тому самому случаю. То, что из всех паштетов господин Пайзель выбрал именно тот, в котором таилась ядовитая смесь, – это было… как бы выразиться… каприз статистики, да, и маловероятная случайность. Но этим все не исчерпывалось. Слишком многое складывалось в слишком странном порядке.
Вспомнить хотя бы само появление этого паштета-подсолнуха, столь же прекрасного, сколь и зловещего.
Было ли то судьбой, что именно тогда, после недель творческого истощения, рука Хайнлайна сама потянулась к старому образцу, к спасительному шаблону, когда вдохновение ускользало? Почему именно этот кусок не был уничтожен, как планировалось, а остался в витрине? Уж не нарочно ли бедный господин Пайзель выбрал именно тот миг, когда работа была завершена?
Случайность? Провидение? Или, быть может, незримое покровительство какого-то хитроумного демиурга, собравшего эти совпадения, как ребенок собирает бусы?
Хайнлайн, уставший до мозга костей, склонялся к мысли: это было все разом. И даже больше. Какая-то злая музыка событий, в которой его роль оказалась незначительна, но неизбежна.
И не было ли это самой судьбой, что Хайнлайн так и не убрал из витрины и не уничтожил окончательно ту смертоносную, безупречно эстетическую жемчужину? Разумеется, это следовало бы сделать, но после шокирующих известий он, что вполне понятно, был занят совершенно другими вещами… Что это было – случайность, рок, провидение или сама судьба? Наверное, всего понемногу. «Во всяком случае, – подумал Хайнлайн, – это было явно больше, чем просто цепь несчастных совпадений».
По крайней мере, после долгих размышлений в одном ему пришлось себя упрекнуть: даже в этот роковой раз, несмотря на старание, несмотря на дотошность, итоговая работа не достигла визуального совершенства первообраза. Свежие, вполне съедобные паштеты, приготовленные этим утром, вышли, конечно, весьма аппетитными, но они все же не могли сравниться с игрой цветов и пропорциями эталона. Господин Пайзель попросту выбрал самый привлекательный кусок, и тем самым его художественный вкус сыграл с ним злую шутку.
Он был безнадежно обречен. Паническое бегство Хайнлайна в подъезд объяснялось довольно просто: он слишком хорошо знал, что с ним должно было вот-вот произойти и что ничто на свете не могло этого предотвратить. Агония Адама Морлока сотрясла его до костей, и еще одну подобную сцену он вряд ли смог бы вынести, не потеряв окончательно своего и без того расшатанного рассудка.
Как бы он тогда смог заботиться о Марвине? А его отец? Старик в соседней комнате, в своей скрипящей постели, все еще диктовал во сне письма своей секретарше – госпоже Купке, сбежавшей сорок лет назад в Западный Берлин, – уверенный, что обращается к директору мясокомбината.
Пайзель умер буквально за несколько минут. Но куда больше времени потребовалось парализованному Хайнлайну подняться с колен, где его руки, горло, желудок сотрясались в рвотных спазмах. Вынужденный очистить плитку от содержимого своего желудка, он провел некоторое время в торговом зале, вслушиваясь в полуобморочную немоту замершего дома. Лишь когда ему вспомнилось, что Марвин может появиться с минуты на минуту, он собрал все остатки мужества и, шатаясь на ватных ногах, побрел на кухню.
Из комнаты отца доносился скрип кроватных пружин. Старик ворчал, что так называемое калужское филе из телятины на поверку оказалось залежалым, стоило на четыре пфеннига дороже положенного и годилось разве что для собачьего корма – и его следовало бы с социалистическим приветом отправить обратно на мясокомбинат.
На улице темнота уже начала растворяться. Хайнлайн вслушивался в этот голос, глухой и острозубый, как ржавчина, и в тягучем течении рассвета перебирал в памяти каждый шаг минувшей ночи, надеясь, что не допустил ни одной оплошности, которая могла бы повлечь за собой новую беду.
Ошибок быть не должно, и, следовательно, новых проблем быть не может.
Глава 28
Он нашел беднягу Пайзеля скорченным под тем самым столом, за которым они с Марвином коротали зимние перерывы. Перед тем как рухнуть, тщедушный инспектор, словно обретя на краю гибели сверхчеловеческую силу, устроил в кухне форменный разгром: дверца шкафчика Марвина покосилась, ящики и полки зияли разинутыми пастями, сдерживавшие их шпонки торчали, как зубы из разбитой челюсти. Целое полотно осколков – баночки со специями, салатные миски, капризно расколовшиеся чашечки для эспрессо – вперемешку с потрохами опрокинутого мусорного ведра устилало плиточный пол.
И все же сквозь липкую пелену паники Хайнлайн ясно понимал: нужно мыслить наперед. Очередного визита в проклятое ледяное лоно – в хладную утробу его подвала – избежать не удастся. Но что же будет после?
То, что коллеги господина Пайзеля не будут замечать его отсутствие еще добрых четыре недели, оказалось утешительным обстоятельством. Еще приятней было ему осознавать, что о злополучной вентиляции Пайзель уже никому не успеет доложить. Однако оставался вопрос относительно его жены. С этой дамой Хайнлайн пересекался лишь мимоходом. Она помнилась ему коренастой, напористой, с голосом, от которого содрогалась стеклянная витрина.
Она, несомненно, уже дожидалась с нетерпением своего мужа. И, вне всякого сомнения, вскоре спохватится и отправится на его поиски.
И все же… Одна возможность оставалась.
Позже Норберт Хайнлайн поздравит себя с тем, что последовал мудрому совету Адама Морлока. Он действовал не сгоряча, но хладнокровно, проанализировав ситуацию до мельчайших подробностей. Лишь убедившись в целесообразности этой мысли, отправил Пайзеля сначала в холодильную камеру – но предварительно извлек из-под его локтя портфель, упрятав его в духовке, дабы не совершать лишнего захода в свой личный склеп.
Вернувшись в кухню, Хайнлайн застал Марвина за привычным делом – тот уже починил шкафчик и теперь аккуратно подметал фарфоровые осколки. Оба работали молча, пока вечерние сумерки медленно затягивали окна. Лишь когда напротив, словно разрезав мрак, вспыхнули неоновые буквы WURST & MORE, Хайнлайн нарушил молчание.
– Как думаешь, Марвин, можно спасти вентиляцию?
Он вытащил портфель из духовки, пока юноша задумчиво проходил взглядом по злополучным шахтам, тщательно взвешивая степень повреждения. Марвин внимательно следил за разговором с господином Пайзелем, и Хайнлайн был уверен в том, что парень прекрасно все понял.
– Временная конструкция тоже подойдет, Марвин.
Тот, не отрываясь взглядом от механизма, сообщил: вентиляторы не спасти, моторы сгорели дотла, нужна полная замена и новая проводка. Вскоре он уже проверял стальную утробу агрегата, вооружившись отверткой.
Тем временем Хайнлайн извлек из портфеля папку с зажимом, термос, футляр для очков, бумажник, мобильный телефон и пластиковую коробку канареечного цвета и по-хозяйски разложил все это на рабочем столе.
Марвин же не задал ни единого вопроса. Ни о хаосе, ни об исчезновении инспектора. Сам факт, что Хайнлайн сейчас скрупулезно потрошил чужую сумку, юноша воспринял как нечто должное.
