И в этот момент телефон пискнул, оповещая его: «ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!» – грубая, неотесанная формула разрыва. Эти ругательства, словно шершавый канат в скользящих ладонях, обжигали его совесть.
Однако Хайнлайн не только выиграл время, но и добыл драгоценные сведения. Он и представить себе не мог, что разъяренная Розочка в самом деле решится отправиться в путь одна, – а теперь у него была не только уверенность в этом, но и знание, что она уже в пути.
Он вызвал лифт и поднялся в ресторан на террасе. Там, среди пальм в кадках, заказал омара и шампанское. Пристально, но безучастно следил он за тем, как пенится в бокале янтарное золото, которое впоследствии было вылито в горшок с комнатным деревом. Счет Хайнлайн оплатил карточкой Пайзеля, но щедро – из собственного кошелька – оставил официанту пятьдесят евро чаевых. Затем взял такси до Ландвер-канала.
Добравшись до места, он щедро наградил водителя, пожелав ему слегка заплетающимся языком долгой и счастливой жизни, и, пошатываясь, с опущенными плечами двинулся к устью канала. Вскоре нашел подходящее место. Портфель опустился в темную глубь воды. Телефон уже собирался последовать за ним, и тут Хайнлайну стало совестно, что он обманул ничего не подозревавшую госпожу Пайзель и стал причиной ее гнева. Это было ужасно – но что ему еще оставалось? Пока госпожа Пайзель кипела от гнева, она не искала своего мужа…
Стоя среди мокрых зарослей – смоляного цвета вода журчала у его ног – и не замечая ни жгучей крапивы, ни голодных комаров, Хайнлайн боролся с едким червем своей совести. В груди его кипело противоречие между тем, что диктовала ему логика, и тем, что вопиюще противоречило всем ценностям, которые когда-либо значили для него хоть что-нибудь. И все же… ему требовалось выиграть время. Не только для него, но и для Марвина. Для отца. Для клиентов его упрямой крохотной лавки, которая продолжала цепляться за жизнь вопреки всему.
Хайнлайн перечитал последнее сообщение:
«ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!»
И неторопливо набрал ответ:
«надеюсь навсегда!»
Это было лишь начало, и все же отнюдь не достаточное. Слишком мягко. Рано или поздно гнев госпожи Пайзель выдохнется. Разве что, конечно, его хорошенько подогреть. Причем до той поры, пока он не превратится в ненависть, ибо, ненавидя, человек не тревожится о другом и, стало быть, не обращается в полицию с заявлением о пропаже.
Палец Хайнлайна скользил по экрану:
«Рад, что ты наконец ушла, глупая…»
Он замер. Подумав, заменил последнее слово на «жирная» и, добавив еще одно, перечитал: «Рад, что ты наконец ушла, жирная свинья…»
И тут же стер все это.
Нет. Нет. Границы оставались границами, даже на краю пропасти. Хайнлайн облизал соленые капли пота с верхней губы, отчаянно роясь в своей памяти в поисках менее вульгарного, но все же достаточно едкого слова, способного взбудоражить госпожу Пайзель. Наконец он начал все сначала: «Рад, что ты наконец ушла, ты…»
И что дальше?
«…толстая корова», – вырвалось у него наконец. Подходяще? Возможно. Оскорбительно, но без пошлости. Это казалось не таким уж страшным, хотя сути дела не меняло. Норберт Хайнлайн не припоминал, чтобы когда-либо позволял себе подобную грубость, – а теперь решился на такое, и притом письменно… Он добавил три восклицательных знака, отправил сообщение и, не раздумывая, швырнул в канал сначала очки, а следом за ними телефон. Затем поправил волосы и поспешил на вокзал.
На поезд Хайнлайн успел буквально в последнюю минуту – и, садясь в вагон, сгорал от стыда.
* * *
На улице уже светало. Хайнлайн с трудом поднялся на ноги, открыл окно и вдохнул прохладный, бодрящий утренний воздух – свежий и неумолимый. В соседней комнате его отец ворочался на своей кровати, бормоча упреки советской торговле. Над сквером у забегаловки защебетали птицы, оживали первые бутоны. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни были плотно закрыты. Сонный старик-продавец с безучастным лицом лениво заметал мусор между стойками.
Часы над киоском показывали чуть меньше половины пятого. Хайнлайн на цыпочках прошел в ванную и тщательно смыл под душем помаду с волос, словно смывая самую суть совершенного им греха. Затем, тихонько выбравшись из квартиры, спустился на кухню и приготовил простой лососевый паштет с соусом из кервеля [274]. Времени на эксперименты у него не было, но блюдо получилось достаточно аппетитным, чтобы ровно в девять утра двери «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» вновь распахнулись, даря клиентам возможность приобщиться к отменному качеству.
Глава 30
– Честное слово, я это ценю, – сказал Иоганн Кеферберг, указав взглядом в сторону пластиковой корзины, которую Хайнлайн только что с усилием водрузил на потертый ковер перед стойкой рецепции. – Но смысла в этом, увы…
– За мраморный шпик я сделаю тебе уступку, – отозвался Хайнлайн, распрямляясь с тихим стоном. – Брынза была уценена, а варенье…
– Норберт, – перебил его Кеферберг, сдержанно, но твердо.
– …не из дешевых, признаюсь, зато… – упрямо продолжал Хайнлайн.
– Прошу тебя, выслушай.
– …оно великолепное. Груша с розмарином, Иоганн. – Он щелкнул пальцами. – Твои постояльцы будут в восторге. А по поводу счета…
– Позволишь ли ты мне вставить хоть слово? – устало спросил Кеферберг. Оторвавшись от книги счетов, он снял очки и впервые уткнулся в него открытым взглядом.
– Разумеется, – пожал плечами Хайнлайн, как бы давая ему великодушное разрешение.
– Очень мило с твоей стороны, – процедил Кеферберг с оттенком сарказма.
Солнечный луч пересекал вестибюль под косым углом, сверкая на циферблате старинных часов, в огранке хрустальных ваз, в серебряных рамках, заключавших застекленные исторические фотографии с желтизной по краям, развешанные вперемежку на всех стенах. В этой акварели, где в полудреме кружились пылинки, Иоганн Кеферберг – в своем неизменном накрахмаленном воротничке, в шерстяном жилете и строгом галстуке – выглядел так, словно кто-то случайно позабыл убрать его из антикварной лавки вместе с мебелью эпохи Вильгельма II.
– Ты говорил о гостях, – начал он.
– Ну да, я…
– Позволь мне, пожалуйста, закончить.
Хайнлайн развел руками в жесте извинения, за которым таилась легкая, рефлекторная обида.
– У меня нет гостей, Норберт. – Голос Кеферберга звучал почти спокойно. – Если не считать господина Морлока, разумеется, – добавил он с горькой ухмылкой. – Впрочем, он исчез, забыв заодно оплатить счет. Его вещи по-прежнему в номере. Я…
– Его вещи? – Хайнлайн напрягся. – Какие именно?
– Сейчас говорю я! – отрубил Кеферберг и выждал паузу, словно собирался с силами. – Дело не только в том, что я не в состоянии оплатить этот ящик деликатесов, – он указал подбородком в сторону корзины, – но и в том, что попросту не нашлось бы ртов, которые всем этим можно было бы накормить.
На лестнице послышался скрип: старуха, опираясь на руку своего дряхлого спутника жизни, осторожно спускалась вниз. Словно по щелчку пружины, Кеферберг преобразился: живой, заботливый, он помог им дойти до завтрака, приветствуя их с учтивой вежливостью, как актер, отдающий последний поклон. Когда дверь столовой за ними закрылась, улыбка его, столь тщательно вылепленная, словно растаяла на гладко выбритом лице.
– Да, да, – сказал он, перехватывая взгляд Хайнлайна, – это семья Павлак. Они приезжают сюда каждый год на годовщину смерти дочери. Она похоронена на городском кладбище. Им обоим за девяносто. Полагаю, это их последний визит. – Он с иронией оглядел корзину. – Учитывая, что их набор зубов вряд ли справится с мраморным шпиком, а у госпожи Павлак аллергия на рыбу, тут даже икра окажется избыточной. Медом из фиников можно будет, пожалуй, подсластить их мятный чай. А варенье… – он театрально почесал лоб, – варенье предложу им к манной каше. Груша с… чем это там? С чабрецом?
