О себе самом он тревожился меньше, куда больше – о Марвине. Пока мальчик строго выполнял инструкции, непосредственная опасность ему не угрожала. Но Хайнлайн напомнил ему о пистолете Адама Морлока, спрятанном в ящике под кассовым аппаратом, который в крайнем случае мог стать последним средством обороны. Хайнлайн знал: в мире, где каждый может стать мишенью, не грех дать слабому хотя бы призрачную надежду на защиту – пусть и в виде оружия, которое в иных обстоятельствах казалось чуждым его мирному ремеслу.
Ночь была прохладной и влажной; в парке напротив с деревьев начали осыпаться первые листья, кружась и тихо ложась на землю. Хайнлайн вслушивался в шумное веселье у забегаловки, в крики пьяных, что один за другим исчезали в темноте, и наблюдал за тем, как его дыхание затуманивало оконное стекло. С ностальгией он думал о том теплом, пряно-дымном аромате наступающей осени – запахе сырого торфа и прелого дерева, который раньше так любил.
Площадь постепенно погружалась в тишину. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни с лязгом опустились, и Хайнлайн увидел, как продавец с опущенными плечами растворился во тьме. Чего он не видел – и не мог увидеть с того места, где стоял, – так это фигуры у окна на этаже ниже по диагонали. С разными неожиданностями он был готов столкнуться, но мысль о том, что, кроме него, есть еще один наблюдатель, даже не пришла ему в голову. Однако это было лишь началом.
Часовая стрелка на старой башне над забегаловкой показывала лишь половину четвертого, когда Хайнлайну послышался подозрительный шум. Он высунул голову из окна, посмотрел направо и сначала заметил лишь бледное свечение на открытой площадке, а затем – в двадцати метрах оттуда, у тротуара в сторону Оперного театра, – припаркованный лимузин, который до этого оставался вне его поля зрения. Цвет громоздкого «Мерседеса» S-класса казался неясным в сернистом свете фонаря, но Хайнлайн, несклонный к заблуждениям, велел Марвину через радионяню быть особенно бдительным и не мешкая бросился вниз на улицу.
Свет из одного из задних боковых окон копировального салона падал на пустую площадку. За матовым стеклом угадывались лишь силуэты двух фигур, но достаточно отчетливо, чтобы развеять еще одно заблуждение: это был не подозрительный постоянный клиент Хайнлайна, который угрожал Бритте Лакберг, а умерший Никлас Роттман, чей профиль под фуражкой его униформы можно было хорошо различить.
Хайнлайн, тут же поспешивший Бритте на помощь, рывком распахнул дверь копировального салона и через несколько секунд вынужден был пересмотреть свою оценку происходящего: коренастая фигура в черной униформе и тяжелых сапогах выглядела более чем живой. Лицо под фуражкой, хоть и бледное, не было покрыто инеем; глаза влажные, но не безжизненные, а блестящие капли слюны на светло-русой бородке не были заморожены.
Когда молодой человек резко оттолкнул пораженного Хайнлайна в сторону и поспешно бросился наутек, стало ясно, что он не представлял опасности для Бритты Лакберг – напротив, он оказался самым настоящим трусом. Вовсе не Бритта была в опасности – в опасности оказался сам Норберт Хайнлайн, который, споткнувшись о коробку с бумагой, приподнялся и с ужасом уставился в дуло пистолета с глушителем, направленного ему прямо в лицо.
Ошибиться так в этой молодой женщине оказалось для него особенно горько. Бритта Лакберг оказалась не только необычайно хладнокровной, но и абсолютно несговорчивой, ибо, как бы Хайнлайн ни клялся, что никогда не обмолвится ни словом о большой печатной машине в тайной кладовой, она все же была непреклонно настроена применить оружие.
Казалось, что для Хайнлайна пробил последний час, но и тут судьба припасла неожиданный поворот. Всю жизнь он считал, что ему предстоит защищать Марвина, – но и здесь его расчеты оказались ошибочными. Пистолет Морлока предназначался для защиты Марвина лишь на крайний случай, и теперь, когда юноша понял, что этот случай настал, он без колебаний воспользовался оружием. При этом для него не имело значения, что он спасал не себя, а Норберта Хайнлайна.
Все эти события произошли в считаные мгновения. Одна за другой прояснялись связи, но целостная картина все еще оставалась в беспросветной тьме. Когда Марвин перед самым рассветом обнаружил второй вход в холодильную камеру, была развеяна еще одна загадка: мертвецы и прочая потусторонняя нечисть окончательно могли быть удалены из списка подозреваемых. Это было важное открытие, за которое Норберт Хайнлайн поплатился сполна. Новый член семьи – та, которую он лишь недавно вписал в свою воображаемую родословную, – теперь лежал в остывающей луже крови между двумя цветными копировальными аппаратами, со смертельным ранением под левым скуловым бугром.
Старый подземный проход, соединявший копировальный салон под площадью с подвалом Хайнлайна, хоть и был низковат, но значительно облегчил перемещение трупа. При этом Хайнлайн сильно ударился лбом о выступающий камень; добравшись до цели, он ощутил головокружение и вынужден был опереться на стену холодильной камеры, чтобы удержаться на ногах. Так как Бритта Лакберг и в смерти осталась хрупкой и почти невесомой, Марвин мог закончить работу в одиночку, избавив Хайнлайна от необходимости заглядывать в бездну этого ужаса. Норберт ждал в стороне, чувствуя, как из рассеченной раны на его лбу медленно капает кровь – алая, теплая и густая. Он наслаждался этим жжением и пульсирующей болью, которые были им заслужены.
После того как они вместе захлопнули створки двери и с трудом задвинули проржавевшие засовы, Хайнлайн с нарочитой небрежностью осведомился, всё ли в порядке внутри.
Это Марвин подтвердил. Места, добавил он, пока что было предостаточно, и в этом отношении в ближайшее время проблем ожидать не приходилось.
Глава 62
– Ты точно не хочешь немного отдохнуть? – Хайнлайн вытянулся на скамейке и, указывая большим пальцем через плечо на фасад дома, добавил: – Ночь, признаюсь, выдалась напряженная.
Он предложил Марвину диван в гостиной, но тот снова отрицательно покачал головой. Им предстояло еще немного работы, и лишь когда в копировальном салоне наконец воцарился порядок, за кронами деревьев в парке поднялось солнце. Провести много времени на кухне Хайнлайн был больше не в силах, поэтому он вынул из морозилки паштеты с дичью и трюфелями и разложил их на противнях для разморозки. Затем проверил планшет Морлока и увидел новое сообщение. Быстро принял душ, кое-как заклеил пластырем рассечение на лбу – и теперь сидел на скамейке у магазина в ожидании событий, которые должны были произойти через несколько минут.
– О господи, – простонал Хайнлайн, раскинув руки по спинке. – Кто бы мог подумать…
Некоторые узлы уже распутались, но далеко не все. Бритта Лакберг во время своих ночных смен вовсе не корпела над переплетом чужих диссертаций, а печатала фальшивые деньги на скрытой машине в заднем помещении. Через соединительный ход она незаметно для посторонних переносила ящики в подвал Хайнлайна. Но что произошло потом?
Хайнлайн прикрыл глаза ладонью от низкого солнца и взглянул на часы над закусочной. Стрелки показывали без четверти девять. Отправитель последнего сообщения в планшете называл себя красным; согласно числовой комбинации – 29 080 900, – через пятнадцать минут должно было случиться нечто важное.
Справа в его сторону направился, а затем неторопливо проехал мимо бронированный инкассаторский фургон. Для Хайнлайна все такие машины выглядели одинаково, но он почти не сомневался, что это именно тот самый фургон, на котором при жизни время от времени забирали Никласа Роттмана. И теперь, как и тогда, сквозь тонированные стекла кабины невозможно было разглядеть лицо водителя, но Хайнлайн ни секунды не сомневался: уже тогда у него был этот белокурый пушок на подбородке.
Именно его-то Хайнлайн и видел той кошмарной ночью в подъезде. Телосложение его удивительно напоминала фигуру Никласа Роттмана; тогда в тусклом свете ему чудилось, будто на черной ткани его униформы виднеется тающий иней. Но теперь он понимал, что это был вовсе не иней, а крохотные капли ночного моросящего дождя, медленно стекавшие по тяжелому, напитанному влагой материалу. Даже следы его сапог были не от снежной слякоти, как ему представлялось в забытьи, а от свежих луж на тротуаре – и в этой прозорливой детали заключался весь горький урок реальности, где каждое видение может обернуться обманом памяти.
