– Пьяным, – опередил он комиссара, – он мне не кажется.
– Пока нет, – заметил тот. – Бутылка могла быть у него в портфеле.
– Вы так думаете?
Хайнлайн скептически склонил голову, а левая рука за спинкой стула торжествующе сжалась в кулак.
– Во всяком случае, это многое могло бы объяснить, – пробормотал комиссар Шрёдер и извлек из стопки папок возле клавиатуры одну из бумаг. – Персонал отеля ничего такого не отметил, – бормотал он, раскрыв папку и пробегая глазами плотно исписанный бланк. – В ресторане, правда, он заказал бутылку шампанского, а таксист описывает его как нетрезвого.
– Этот проклятый алкоголь, – горько выдохнул Хайнлайн, переплетая пальцы на коленях. – Одних он ввергает в разорение, других… – он сглотнул, – в смерть. Мне ни за что не стоило продавать господину Пайзелю тот ром, я…
– Если так, значит, решение было уже принято. Алкоголь помог ему избавиться от страха.
– Все равно я буду винить себя за это до конца своих дней…
Хайнлайн с видом глубокой печали посмотрел на комиссара. Он сражался одновременно на многих фронтах, и мысль о том, что ему теперь приходилось рассматривать в качестве противника и этого полноватого лысеющего человека с дружелюбным лицом, казалась ему ужасной. И все же Хайнлайн был далек от того, чтобы желать ему зла; вся его задача заключалась лишь в том, чтобы утаить от него правду. Правду, которая никому не принесла бы пользы. А теперь, когда план, казалось, начинал срабатывать, комиссар Шрёдер закроет это дело и займется другими, более серьезными преступлениями – настоящими преступниками, к которым Норберт Хайнлайн, несмотря на все угрызения совести, себя не причислял.
Комиссар заметил его невольный взгляд, остановившийся на часах, встал и еще раз поблагодарил за столь быстрое прибытие, на что Хайнлайн ответил заверением, что всегда будет готов прийти на помощь. Поднявшись вслед за ним, он случайно увидел в окно длинноволосого коллегу Шрёдера, который расположился на скамейке в тени каштана и, видимо, занялся своей крайне важной работой, закурив очередную сигарету.
Рукопожатие этого маленького полицейского, которого Хайнлайн превосходил на целую голову, оказалось удивительно крепким.
– Всего доброго, господин Хайнлайн!
Спустя почти сорок пять минут этот разговор был завершен. Более сорока пяти минут, в течение которых Норберт не произнес ни одного слова правды.
– И вам всего наилучшего, господин Шрёдер, – ответил он. Эти слова были сказаны им искренне, от всей души.
Глава 60
Вернувшись из управления, Хайнлайн первым делом проверил планшет. Новых сообщений не поступало, но последнее еще не исчезло. Хайнлайн вгляделся в цифры и вспомнил ту мерцающую строку на кадрах с камеры наблюдения – и слова того маленького полицейского, которые зацепили в нем что-то живое.
Дата и время.
Когда он наконец дал этой мысли развиться до конца, ему показалось, что он отчетливо слышит щелчок, с которым что-то в его голове стало на свое место.
– Это чрезвычайно важно, – повторил он с особой настойчивостью. – Ты действительно уверен…
Он не окончил вопроса. Конечно, Марвин был уверен – ведь речь шла о цифрах. Те две числовые последовательности, которые он тогда перечислил своим неизменным монотонным голосом, несомненно, были правильными. Хайнлайн не мог тогда и догадаться, что сообщения на планшете Морлока автоматически исчезали через короткое время, и не запомнил содержание первых двух. Марвин лишь мельком взглянул на них, но тут же сохранил в памяти – как, вероятно, и все, что он когда-либо видел сквозь свои толстенные стекла очков.
Хайнлайн открыл настенный шкафчик возле полки со специями, достал старую кулинарную книгу и начал перелистывать пожелтевшие страницы, не задерживая взгляд ни на изящных буквах своего деда, ни на строгом почерке отца, ни на эскизах и пометках, оставленных в давние времена. Последние страницы оставались пустыми, и, поскольку Норберт Хайнлайн вряд ли когда-либо пополнит их новым рецептом, он мог использовать их для более важных записей. Он велел Марвину еще раз продиктовать цифровые последовательности и аккуратно записал их: 23 070 515, а ниже – 27 070 130.
– Дата и время, – пробормотал он.
Марвин проверил правильность записанных цифр – возможные взаимосвязи его не интересовали, – затем прихватил с полки губку и бутылку с чистящим средством и направился к мойке.
– Двадцать третье июля, – продолжал рассуждать Хайнлайн, постукивая пальцем по верхнему ряду цифр. – Пятнадцать минут шестого утра. Это было почти полтора месяца назад.
– Сорок три дня назад, – уточнил Марвин, который уже начал натирать и без того сверкающую нержавеющую сталь под сушилкой для посуды, – двадцать один час и сорок пять минут.
Хайнлайн задумчиво потер подбородок, в то время как Марвин объяснял, что в тот день в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» продавался паштет из говяжьей вырезки в портвейновом соусе с тушеным луком-пореем. Паштет этот, вспомнил Хайнлайн, он подавал своему отцу и Марвину на ужин. Старик тогда отвратительно оскорбил мальчишку, а позже и самого сына – за то, что тот отказался содействовать ему в самоубийстве. Ну что ж, Марвин исполнил его просьбу позднее, но сейчас это уже казалось несущественным. Важно было то, что в тот вечер Хайнлайн был необычайно раздражительным, смертельно уставшим и почти не спал предыдущей ночью – мучимый кошмарами, он видел в подъезде фигуру Никласа Роттмана, который выходил из подвала с алюминиевым ящиком в руках.
С первыми лучами рассвета, около пяти утра…
Это можно было определить с точностью до минуты, потому что Хайнлайн слышал бой башенных часов на рыночной площади. Один удар, ровно в пятнадцать минут после пяти. Пять часов пятнадцать минут.
Над второй числовой строкой – 27 070 130 – Хайнлайн долго размышлять не стал. Речь шла о той самой ночи, когда он с объявляющейся простудой лежал в постели после того, как помогал Бритте Лакберг разгружать ее товар под проливным дождем. Что именно происходило в полвторого ночи в подъезде, он не знал, но утром заметил следы – отпечатки сапог того, кто заменил пропавшие ящики двумя новыми.
Норберт прочел последнее сообщение с планшета и тоже записал числовую комбинацию. Потом, на некоторое время задумчиво уставившись в пространство, достал радионяню из-за банок с приправами и поинтересовался у Марвина, сможет ли тот после закрытия магазина задержаться для срочной дополнительной смены.
– Я не знаю точно, с чем нам придется иметь дело, – сказал он, когда Марвин, как и ожидалось, согласился. – Но боюсь, это будет бурная ночь.
Четвертое блюдо и счет с наилучшими пожеланиями от заведения
Глава 61
На кухне Марвин находился в наибольшей безопасности, и потому около полуночи Хайнлайн велел парню занять там свой пост. Убедившись в последний раз, что радионяня исправно работает, он строго-настрого наказал Марвину подать сигнал при малейшем шуме, а главное – ни в коем случае не покидать своего укрытия (ни при каких обстоятельствах, Марвин!), и только после этого поднялся наверх, в свою квартиру. Там из-за чуть приоткрытой створки окна в своей комнате он приготовился нести дозор, чтобы, подобно второму часовому на бастионе, следить за каждым движением на пустынной улице перед домом.
Время тянулось, секунды складывались в минуты, а Хайнлайн неподвижно стоял в темноте и сквозь щелку в занавеске внимательно всматривался в улицу. Поле его зрения было ограничено, но он знал: если кто-нибудь рискнет войти в дом, этот человек не ускользнет от его взгляда.
Что бы ни произошло, согласно последним цифрам в недавнем сообщении, все должно было свершиться ровно в четыре часа утра. До этого момента оставались еще часы, но Хайнлайн не ощущал ни малейших признаков усталости. Ни страх, ни паника не тревожили его – напротив, в груди нарастало едва уловимое, но непрестанное покалывание, похожее на электрический разряд, который держал его в состоянии острейшего напряжения и бодрствования, не давший ему сомкнуть глаз.
