Она пришла к нему без предупреждения. Он просто не успел придумать, как с ней быть. Она никогда не приходила к нему домой, кроме как один раз по дороге на ярмарку, так что ему не могло прийти в голову ничего лучше. Тем более так быстро и в такую минуту. Он был не виноват.
И когда он связал ее и вернулся в амбар, Иван снова заговорил с ним.
«Ну все, мистер, тебе крышка. Если она знает, что ты тут, узнает и кто-нибудь другой. Сюда могут прибыть в любую минуту. Тебе лучше убираться отсюда со всей компанией, Честер. Давай, собирай манатки и рви когти. Ты меня понял? Немедленно!»
Честер никогда бы так не выразился – крышка, манатки, рви когти, – так выражался Иван. И никто больше не называл его мистером. Поэтому он знал, что в эту минуту с ним говорит Иван.
– Хорошо, – ответил Честер.
И вот так вышло, что он запихнул в грузовик Итана и Софи и рванул куда глаза глядят. Он знал, что с Нэнси все будет в порядке. Он не причинил ей боли, и лента давила не слишком туго, и она могла дышать. Он вернется и обо всем ей расскажет и придумает что-нибудь, чтобы объяснить, почему так сделал. Сейчас ему ничего не приходило в голову, но он знал, что придумает версию для нее, когда все закончится, и у него будет время собраться с мыслями. И все снова станет таким, как было, только еще лучше.
Потому что… думая об этом, вспоминая, как Нэнси сказала, что любит его… он понял, что тоже любит Нэнси. Он любил Салли, но она не любила его и держала их связь в тайне. С Нэнси было иначе – она не стеснялась его, называла милым, обращалась с ним ласково. Он гордился собой. У него был настоящий роман – то, чего у него не было никогда. И секс стал лучше. Теперь же он станет просто отличным.
Байрон Пью не сильно ему в этом помог. Время от времени он выбирался в бары в Бангоре, подальше от Гранитной гавани, чтобы его никто не узнал, и знакомился там с девушками. Они хотели денег, и он платил, но чувствовалось, что они хотели только денег. С ними у него не очень хорошо получалось. Может быть, потому что они не любили его, а он не любил их.
Но с Нэнси все было иначе. Она смеялась, и стонала, и вскрикивала. Он видел, что ей это нравилось. Даже больше, чем Салли. Так нравилось, что порой ей даже было больно, говорила она ему.
Он видел этих парней, Шейна, Джареда и Итана, с девушками. В них была сексуальность. Вокруг Шейна всегда вились девчонки, Джареда выбрала эта чокнутая Эшли, хотя могла бы без проблем найти кого-нибудь постарше, а Итан явно нравился своей подружке. У них было то самое, что привлекало девушек. И вдобавок эти засранцы должны были поплатиться за то, что спрятали его инструменты и заставили их искать и смеялись над ним.
В первый раз Нэнси просто была с ним милой. Он не смог себя контролировать, и получилось даже хуже, чем с Салли, чем с теми девицами в Бангоре. Все просто выплеснулось из нее. Ему стало так стыдно, он хотел подняться с кровати, уйти и никогда больше не возвращаться. Но Нэнси сказала ему, что все в порядке. Она обнимала его и говорила, что это было чудесно, хотя это было совсем не так.
После Шейна стало лучше. Было бы еще лучше, если бы Джаред не удрал, пока Честер был в больнице. Он получил сущность Джареда, но не успел выставить напоказ на авансцене.
Экс турпи серпентус нова эссенциал креата эст.
Ничего. Теперь, с сущностью Итана, он будет гораздо сексуальнее. Нэнси полюбит его еще сильнее. Они станут настоящей семьей.
От девчонки ему ничего не требовалось. Он не знал, что с ней делать. Иван назвал бы ее сопутствующим ущербом. Толку никакого, но помешать может. Надо было поскорее придумать, как с ней разобраться. Может, просто ударить по голове и где-нибудь закопать.
«Я проводил в сарае эксперимент, очень опасный, а ты никак не хотела уходить, так что мне пришлось связать тебя, пока я его не закончу… все могло взорваться…»
Или что-нибудь в этом роде. Надо было как следует все обдумать, чтобы получилось достоверно.
Честер добрался до Фэрхейвен-роуд и развернул грузовик.
65
Они вновь оказались в грузовике. Итан там уже был, до того как ему разрезали живот. Что дальше? Рядом лежала Софи, перекатываясь на бок, когда грузовик подпрыгивал. Честер сделал с ее животом то же самое? Она то ли плакала, то ли хныкала – видимо, ее рот был тоже заклеен скотчем.
Ему было холодно. Он чувствовал всем телом ледяной кузов грузовика. Он был голым? А Софи? Было темно, он ничего не мог разглядеть. Кружилась голова, и не было сил ее поднять.
Это было похоже на сон, потому что боль ощущалась в теле, а Итан покинул тело. Это было как под кайфом… Даже ощутимее, потому что он парил по кабине грузовика, над своим телом и телом Софи. В окно он видел лунный свет и очертания облаков.
Одно облако показалось ему знакомым. Он присмотрелся, и оно обрело форму. Это был отец. Он смотрел на Итана в окно грузовика, как в детстве, когда безжалостно щекотал его на розовом диване в гостиной. Только отец мог щекотать его до тех пор, пока Итан не начинал извиваться и визжать, боясь, что от смеха намочит штаны. Больше никто. Отец щекотал его и в тот последний день, перед тем как уплыть. Теперь Итан видел его лицо в мельчайших подробностях. Каждый волосок его обвислых усов, его зубы и язык. Он смеялся, глядя на Итана сверху вниз, и вновь его щекотал.
«Пап, хватит! – крикнул он сквозь смех. – Я хочу рассказать тебе об этом корабле в бутылке. Тебе он понравится. Когда я с ним работаю, я все время думаю о тебе».
«Расскажи мне».
«Пап, это “Конкордия”. Корабль тысяча восемьсот семьдесят первого года. Там внутри айсберги. Стекло волнистое и неровное, и кажется, что ты смотришь на корабль сквозь шторм. Мне кажется, тот, кто его сделал, видел все своими глазами».
«Я уверен, что ты прав, Итан».
«Я пытаюсь восстановить все так, как было, все мельчайшие детали, даже грубые – вместо рангоута у него то ли спички, то ли зубочистки. Я хочу сохранить все так, как видел автор. Так я чувствую, что становлюсь ближе к тебе, пап. – Итан всегда хотел поговорить об этом с отцом. Только отец мог по-настоящему понять, что он видел в старых моделях, в кораблях в бутылках. – Я учусь работать твоими инструментами, пап. Я продолжаю то, что делал ты».
«Не могу передать, как я счастлив, Итан. Что ты собираешься делать с “Конкордией”, когда закончишь?»
«Хочу попробовать продать ее. Но в какое-нибудь серьезное место, где ее высоко оценят и хорошо заплатят. Например, в музей – это настоящий музейный экспонат, ты бы сразу это понял, если бы ее увидел. Я хочу продать ее и купить новую печь, чтобы мама больше не мерзла».
«Так мило, что ты заботишься о маме. Как она там?»
«Ох, пап… – Теперь Итан по-настоящему почувствовал, как много лет прошло с тех пор, как пропал отец. Как им с Изабель все эти годы его не хватало. – Ты даже не представляешь. Она рвет на себе волосы. Мы очень скучаем по тебе, папа. Где ты?»
«Я тоже скучаю по тебе, Итан».
«Где ты, папа?»
«В море».
«Я так хочу обнять тебя, папа».
«Я сейчас тебя обнимаю, Итан».
Грузовик качнулся, и он вернулся в свое тело, вновь ощутил огонь, горевший внутри живота.
– Папа?
В окно виден был только туманный лунный свет.
Грузовик дернулся и остановился, и он налетел на Софи. Она что-то промычала.
Он услышал шум. Что-то скользнуло по крыше. Заскрипело дерево, заскрежетал металл. Кто-то что-то складывал вместе… Он вспомнил, как Честер прокладывал полосу препятствий, скрепляя вместе длинные куски дерева… Они спрятали его инструменты по всему лагерю и хохотали до истерики, наблюдая, как он их ищет… Неужели он до сих пор злился? Неужели все только из-за этого? То, что он сделал с Шейном, с Джаредом? Серьезно? Но почему Софи?
Окно распахнулось, задний борт опустился. Итан почувствовал, как движется куда-то ногами вперед, его голый зад скользит по кузову. Его мотало, крутило, швыряло туда-сюда, как лодку в бурном море. Над его лицом закачалась в сиянии света и тени голова под сверкающим нимбом. Огромная буйволиная голова, фыркавшая струями пара.
