А потом меня посетила мысль, о которой я не пожалела ни на миг. Я подумала, что рада смерти Эдмунда Грейвсдауна.
– Все так, – признал Эрик. – Пока ее не поймали. Я тоже там был, мы нормально так прошлись по той машине – что было совсем не похоже на привычную стратегию Пеони. Но таков был ее план в тот день – она хотела сломать машину окончательно. Я не знал, с кем Эдмунд тогда сидел в пабе, но знал, что если мы обездвижим машину, то кого-то спасем.
– Арчи сказал, что Пеони перерезала тормозной трос, – призналась я.
– Мы думали, что это топливный шланг, но да. Она перерезала тормоз. Она позже мне сказала, что не собиралась этого делать, и очень себя корила.
Мы оба замолкли на какое-то время, позволяя последствиям гнева Пеони стоять у нас за спинами, как три призрака семьи Грейвсдаунов.
– Это первый из важных фактов. – Эрик снова поджал губы, а потом продолжил: – Ты знала, что Пеони Лейн арестовали за порчу машины Эдмунда. Теперь ты знаешь почему.
Я печально кивнула, растеряв все слова.
– Второй факт – на следующий день после ее ареста кто-то заплатил залог. Все обвинения были сняты. Если верить моему информатору, на чеке из банка стояло имя Эдмунда Грейвсдауна. Но я помню, как сильно его разозлил наш поступок, так что вряд ли бы он собрался и пришел лично снимать с нее обвинения.
– Кто тогда? – спросила я.
– Этого я не знаю, – ответил Эрик. – Но это был кто-то из его семейства. Я тебе все рассказываю, потому что ты мне кажешься хорошим человеком. Арчи. – Он посмотрел на брата. – В последнее время мы мало проводим времени вместе, но я его люблю. Иногда он ведет себя бездумно, так что ему полезно будет водиться с кем-то, у кого трезвая голова на плечах. Постарайся быть «трезвой головой», ладно?
– Постараюсь, – пообещала я.
Эрик прервался, чтобы налить пинту пива гостю, который позвал его с другого конца бара.
Когда он наконец вернулся, то строго посмотрел мне прямо в глаза.
– Есть еще кое-что, – сказал он. – Знаешь, кого мы спасли тогда? Кого он накачал настолько, что она собственное имя забыла? Это была Берди Спарроу.
Глава 10
Дженни сидит на ступеньках Грейвсдаун-холла рядом с тремя чемоданами от «Луи Виттон» и огромным пакетом из «Ладури» [258]. Плечи опускаются от облегчения. Жить без Дженни рядом – одно из самых неприятных последствий моего переезда в провинцию.
– Пожалуйста, скажи, что ты привезла пирожные макарон, – говорю я и подбегаю к подруге, не спуская глаз с пакетов.
Она крепко меня обнимает, а затем отпускает, чтобы потянуться к сумке. Дженни работает на «Хэрродз» [259], возглавляет команду, которая проектирует знаменитые оконные витрины. Она отучилась на сценического архитектора в Центральном колледже искусства и дизайна имени Святого Мартина. Обыватель может удивиться, но найти работу в сфере оконных витрин в центре Лондона не так-то просто. Иногда мне кажется, что ее работа – это почти как курирование выставок в картинных галереях: иногда они приглашают художников и дизайнеров, способных создать нужный антураж, а иногда Дженни и ее команда сами придумывают весь концепт с нуля.
– Чего я только не привезла! – говорит она и берет меня за руку. – Вот впустишь меня в свой особняк, и мы тут же начнем все распаковывать. – Она машет рукой на ряды пакетов.
Я открываю дверь, мы берем по две сумки каждая. Особенно осторожно несу пакет «Ладури», не хочу есть толченые макароны. Мы заходим в отделанное камнем фойе, и я запираю за нами огромную дверь из красного дерева старым ключом, сделанным много-много лет назад в форме скелета. Затем я закрываю современный засов, установленный тетей Фрэнсис, – он стал одним из многих мер безопасности, которые она добавила в особняке, потому что боялась убийства. Признаю, такая мощная входная дверь делает мою одинокую жизнь спокойнее. Я, правда, еще ее прокачала и установила камеру – просто на всякий случай.
Дженни на пару мгновений замирает и осматривает темное фойе, затем бегущие вверх широкие ступени справа от нас.
– Господи, здесь как в гробу, – говорит она.
– Дженни! – Я легонько хлопаю ее по плечу. – Моя тетя буквально здесь умерла! – напоминаю ей я.
– Я помню, – признаёт она. – Но когда я приезжала сюда в октябре на ее похороны, все было как-то… – Ее передергивает. – Не знаю, по-другому.
– Да, именно поэтому ты мне и нужна, – говорю я. – Так что спасибо, что пожертвовала своим отпуском, чтобы я от одиночества не начала водить дружбу с местными призраками. Которых тут точно нет!
Я выразительно смотрю на подругу, как бы говоря, мол, «я начинаю в этом сомневаться!».
Дженни меня обнимает, объятия выходят немного неловкими, потому что она все еще держит сумки.
– Рождественские витрины нынче устанавливают уже с конца октября, – говорит она. – Кого-то это раздражает, но моя жизнь становится немножко проще.
– А мне нравится! Больше рождественского барахла, больше!
– Некоторые покупатели «Хэрродз» убили бы тебя за выбор слова «барахло». Кстати, я… – Она вдруг втягивает в нос воздух, а потом обнюхивает меня. – Стоп, ты почему пахнешь мокрой псиной?
– Чего? Я принимала душ утром! Ах, точно…
На мне все еще висит рюкзак, а в его боковом кармане до сих пор лежит нож, завернутый в кухонное полотенце Арчи, которое пропиталось речной водой. Река Димбер пахнет едко и землисто, особенно в пруду с водяным колесом, облепленным водорослями. Я стаскиваю лямки рюкзака с плеч, ставлю его на пол и достаю нож.
– Вот он – твой мокрый пес, – говорю я, вытягивая руку со свертком. – Смотри, что мы выловили у фермы Фойлов. Точнее, что достал из воды Арчи. Мне столько нужно тебе рассказать! Слава богу, сегодня утром жизнь заиграла новыми красками!
– Слава богу? – Дженни выгибает бровь. – Давай-ка не будем искушать судьбу. – Она хмыкает, звук получается носовой, но в исполнении Дженни даже такие смешки выходят женственными. – Поняла шутку? – Я смотрю на нее убийственным взглядом. – Ладно, забудь, предлагаю разжечь костер, налить кофе и пообедать пирожными макарон…
– Два самых необходимых для здорового питания продукта! – добавляю я. – Но сэндвич мне тоже нужен, а то такими темпами в моем теле сегодня будут только сахар и кофе. О-о, кстати, смотри! – Я тычу пальцем на корзину на коридорном столике. – Бет уже доставила продукты из своего магазинчика, пока меня не было. У нас есть все необходимое!
Я поднимаю винтажный шарфик, которым Бет накрыла свежий хлеб, сыр, баночки чатни [260] и сконы [261], и радостно вздыхаю.
Мы идем по длинному коридору и приходим на кухню – она прячется в задней части дома. Кладу нож в раковину, а затем начинаю суетиться по гигантскому пространству, соображая нам сэндвичи из свежайших продуктов, которые привезла Бет. Я режу несколько толстеньких кусков хлеба, кладу рядом с доской баночку яблочного чатни, куски копченого чеддера и свежие листья салата, а затем собираю сэндвич.
Дженни наливает нам две чашки кофе и достает из привезенного пакета красивую коробочку мятного оттенка с золотыми узорами.
– Вся коробка только с фисташковыми, – говорит она. – Я же знаю тебя.
– Мне не нужны другие вкусы, я ем и думаю – фисташковый вкуснее, – признаю я. – Пошли, поедим на моем любимом месте!
Я машу рукой в сторону веранды, которая соединена с кухней.
Мы спускаемся на веранду в стиле викторианской эпохи – здесь даже сохранились чугунные люки в полу, через которые тепло отопительной системы греет воздух для тропических растений. В центре, под самым высоким местом купола стеклянной крыши, стоит ярко-зеленое банановое дерево. Всю веранду пересекают выложенные плиткой дорожки, которые ведут мимо папоротников, зарослей ползущей пассифлоры, экзотических фруктовых деревьев – чьи названия я и не знаю. Тут даже есть дерево с яркими оранжевыми листьями – Бет сказала мне, что это какао, – а еще где-то вьется ваниль.
