Ресторан «У Винсента» - Соль Чэин

Для того чтобы сбежать из дому или придумать какой-то другой план, Ёнчжу была слишком труслива. Точнее, ее так вышколили. Родной дом был адом, но ее растили так, чтобы она не могла его покинуть.

Ёнчжу не знала, каким человеком была мать до смерти мужа. Потому что первым воспоминанием в ее жизни были похороны отца. Облаченная в траурные одежды, Чоннан стояла в туалете похоронного зала и била Ёнчжу по лицу. «Отец умер, разве ты не должна плакать?» — с этими словами Чоннан хлестала дочь по лбу, затылку, носу, не разбирая, куда попадает тяжелая рука. «У тебя отец умер, почему ты не плачешь? Так нельзя. Люди скажут, что ты безобразница. Скажут, что ты странная. Так что плачь давай. Больно? Больно тебе? Ну так плачь! А ну! Не будешь? Не будешь плакать?»

Добившись таким образом слез от дочери, на людях Чоннан крепко прижимала ее к себе и причитала во весь голос. Наблюдавшие за этим зрелищем гости утирали мокрые глаза, жалея безутешную вдову. «Хорошо относись к матери, заботься о ней», — напутствовали они Ёнчжу, которой на тот момент едва исполнилось пять лет.

С тех пор Чоннан строго следила за тем, чтобы Ёнчжу неуклонно играла одну роль — роль бедного ребенка, страдающего после потери отца. Роль дочери, посвятившей всю себя матери — единственной семье, что у нее осталась. Роль благодарной дочери, которая жить не может без своей несчастной матери.

Каждое движение Ёнчжу совершала под неукоснительным надзором матери. У Ёнчжу не было обычных детских воспоминаний о ттокпокки, съеденных вместе с друзьями после уроков, походах в караоке или прогулках по торговому центру с подругами. С понедельника по пятницу она должна была возвращаться домой в строго обозначенное время. Ёнчжу не могла задержаться на улице даже на пять минут, не получив предварительного разрешения Чоннан. Если вдруг такое случалось, то не проходило и десяти минут, как раздавался звонок с допросом: «Где ты? Когда ты вернешься домой? Во сколько?»

Если Ёнчжу не отвечала, начинали трезвонить телефоны всех людей в ее окружении: друзей, одноклассников, классного руководителя, даже школьного охранника. «Да, хорошо, я ей передам, чтобы сейчас же шла домой, — бормотали в трубку друзья и, возмущенно выпучив глаза на Ёнчжу, шипели: — Эй, идиотка, ты зачем раздаешь мой номер телефона без спросу?» Разумеется, Ёнчжу ни разу не сообщала матери ничей номер телефона.

Ребята в школе быстро вытеснили ее из своей компании. Однажды, вернувшись домой, Ёнчжу начала возмущаться по этому поводу, но Чоннан заявила с ликующей улыбкой:

— Они тебя портили. А я спасла.

— Что?

— Я все знаю. Материнскую интуицию не обманешь.

Чоннан махнула рукой — мол, не надо придумывать глупости — и провозгласила:

— Тебе не понять. Это материнская любовь. *

— Мне в этом году будет двадцать девять, мам.

Чоннан с легкостью отмахнулась от слов Ёнчжу:

— Тебя послушать, так будто сорок девять исполняется. В двадцать девять ты еще ребенок.

— Что? Ребенок?

— Ну конечно. Куда ты без матери? Вон, даже с ножом нормально управляться не умеешь.

Ёнчжу опустила глаза на свой стейк. Кусочки разного размера выглядели так, будто мясо не разрезали, а разорвали на части.

— Если накромсать недожаренное мясо на такие огромные куски, как у тебя, жевать придется минут десять, не меньше. А ты к тому же в отца пошла, челюсти совсем слабенькие. Он забрал нож? Вот зачем ты заставила занятого человека стоять столбом? Надо попросить, чтобы принес нож обратно.

— Нет, — поспешно выпалила Ёнчжу, хватая мать за руку, — я сама справлюсь, так что не надо его звать. Ты же сама сказала, он занят.

Ёнчжу подцепила вилкой самый большой кусок и, засунув в рот примерно наполовину, впилась в него передними зубами. Алая жидкость, смешанная с маслом, потекла по подбородку. Ёнчжу старалась спрятать язык как можно дальше, чтобы не касаться им мяса, но соленый привкус уже наполнил весь рот. Чоннан молча наблюдала за дочерью.

Никак нельзя, чтобы нож принесли обратно. Неизвестно, что мать может сделать, если дотянется до ножа. Ни за что, ни в коем случае нельзя позволять ей притронуться к нему.

Ёнчжу отвела руку с вилкой подальше от лица и попыталась разрезать мясо. Однако оно никак не хотело поддаваться.

— Ну вот, только посмотри на себя! — возбужденно заявила Чоннан. — Потому я и твержу, что пропадешь ты без матери. Кто же так пытается его разрезать? Нужно разделять по волокну. Какой же ты еще ребенок, совсем малышка. Все мама за тебя должна делать. *

Дело было, когда Ёнчжу исполнилось восемнадцать лет. Чоннан раздобыла себе место в родительском комитете и устроила допрос родителям одноклассников дочери на предмет того, с кем она дружит. Информации, которая ее бы удовлетворила, она не получила — и это было естественно. У Ёнчжу не было друзей. Она не могла завести их, потому что ей было страшно, потому что она боялась, что снова повторится ситуация из прошлого. И как мать могла не знать об этом?

В тот день Чоннан заявилась в столовую, утверждая, что ее назначили следить за питанием детей. Она пригласила двух девочек, которые обедали вместе с Ёнчжу, к ним домой. Подав им поднос с закусками, Чоннан усадила всех троих на диван, включила видео для взрослых и ласковым голосом принялась комментировать происходящее на экране: «Вот это слишком преувеличенно, а тут и вовсе обманывают, так не бывает. Вы должны быть мне благодарны за то, что я вам такое рассказываю. Где вы еще получите половое образование? Вы мне еще спасибо скажете». Чоннан поглаживала бедра застывших от неловкости школьниц с телами взрослых девушек и продолжала приговаривать: «Никто вас этому не научит, никто, кроме меня. Случись что, остальные будут говорить, что вы сами во всем виноваты».

С тех пор те две девочки стали неразлучными лучшими подругами. Тройка друзей с поразительной легкостью превратилась в пару, а Ёнчжу до самого выпуска ела школьные обеды в одиночестве. *

Кроссовки Ёнчжу были велики ей примерно на один размер, а под пальцами слегка шелестели тоненькие бумажки. Во время обеденного перерыва на работе она тайком покупала лотерейные билеты и прятала их под стельками. Другого выхода не было: Чоннан ежедневно проверяла содержимое ее сумки и кошелька. Если бы мать узнала ее секрет, сразу бы впала в бешенство. Устроила бы истерику, обвинила дочь в том, что она скупает лотерейные билеты, чтобы выиграть и сбежать от нее.

— А, кстати, я же звонила твоему начальнику.

Не успела Ёнчжу открыть рот, как Чоннан невозмутимо продолжила:

— Слышала, в последнее время модно ездить в другие страны, пожить там месяц-другой. Я тоже хочу. Ты же знаешь, у меня не было возможности побывать за границей, потому что я растила тебя.

— Но зачем ты звонила начальнику?

— Так ведь ты тоже должна поехать, — как ни в чем не бывало ответила Чоннан. — Вот я и спросила, может ли он дать тебе отпуск на месяц.

Ёнчжу с ужасом посмотрела на мать. Не прошло и года, как она нашла эту работу. Это был маленький центр психологических консультаций, в котором трудилось всего трое сотрудников, и она еще не успела заслужить доверие коллег. Какой может быть отпуск, да еще и на целый месяц?!

— А он говорит, нельзя. Даже без содержания. Не понимаю, чего так упрямиться.

— И что?

— Ну и я сказала, что ты увольняешься, — безмятежно заявила Чоннан.

Потрясенная Ёнчжу потеряла дар речи. Слова застряли в горле, будто рот заткнули салфеткой. Чоннан протянула руку и нежно поправила челку дочери.

— Сколько раз тебе повторять, у меня хватает денег. Думаешь, меня беспокоит, что ты не зарабатываешь? Конечно, ты должна работать, деньги всегда нужны, но пока что все в порядке. Ты еще молодая, тебе надо посмотреть мир. Поедешь вместе с мамой. Я все оплачу. Говорят, там очень хорошо, отдохнем душой и телом...

Ёнчжу ни разу не была ни в школьных поездках и походах, ни на вечеринках с ночевкой в университете. Ни разу. Она всегда оставалась в школе, допоздна засиживаясь за уроками, а затем сразу шла домой, где ее ждала мать.