Пустая ловушка - Макдональд Джон Данн

— Конечно нет, милый. Нет. Не прикасайся ко мне.

— Черт! — мрачно буркнул он, затем перевернулся на спину и уставился в неразличимый в темноте потолок.

— Это совсем не то, что грабить банк.

— Заткнись!

— Если кто-нибудь окажется... поблизости, мы можем подождать до августа. Или сентября. Дело того стоит.

Он долго молчал, но в конце концов не выдержал:

— Сколько там, по-твоему?

— Не знаю, милый. Пит считает, что каждый год он откладывает около восемнадцати тысяч, и так в течение восьми лет, да еще по десять тысяч, которые он накопил за пять или шесть лет до того. Банкнотами по сто и пятьдесят долларов.

— Четверть миллиона, — негромко произнес он, — кругленькая сумма.

— Он не станет сопротивляться, для этого он слишком стар.

— Милая, мне не по душе этот разговор. Я и так весь взмок, да и голова разболелась. Мне все это не нравится.

— Мы сможем никогда не расставаться.

— Мне бы очень этого хотелось, дорогая. Дружок, мы не расстанемся, пока это будет для тебя безопасно. — Он снова помолчал и добавил: — К тому же я никогда в жизни не носил шляпу.

— Что?

— В шляпе человек выглядит совершенно по-другому. Особенно если засунуть за щеки ватные шарики. Это очень изменяет внешность. И даже голос.

— Когда ты придешь арендовать сейф, ты сможешь назваться первым попавшимся именем. Банк ничего не станет проверять.

— Что это за банк?

— Уолтербургский банк.

— Никогда не приходилось там бывать. — Гленн снова потянулся к ней, но она снова оттолкнула его руку. — Послушай, — сказал он с раздражением, — неужели ты думаешь, что я вот так сразу и соглашусь? Это серьезное дело, и мне нужно все обдумать. Не могу же я тут же сказать: «Да, дорогая, я согласен украсть для тебя четверть миллиона».

— Тебе и не нужно ничего говорить. Просто пообещай, что подумаешь.

— Обещаю. Только если я перейду в вечернюю смену, как мы сможем встречаться? Это все осложнит.

— Неужели нельзя с этим подождать, милый, ради такого дела? — Она тесно прижалась к нему, обхватив его руками, и горячо задышала ему в шею.

— Я подумаю.

— Вот и все, чего я от тебя прошу, милый. Пока что.

С тех пор он не мог думать ни о чем, кроме жены Пита Дровека. Однако ее мысли блуждали где-то далеко. Она отвечала на его вопросы машинально и, казалось, почти не замечала его присутствия. До самого последнего момента Сильвия не верила, что ей под силу заставить Гленна или какого-то другого мужчину сделать то, чего ему совсем не хочется. И теперь ее переполняло необычное, но довольно приятное ощущение собственной власти. Она недоумевала, каким образом Марк догадался, что Гленн согласится. А это так и будет. Теперь Сильвия тоже понимала, что он согласится. И сделает все так, как она ему скажет. Марк оказался прав. Ей стало страшно за папашу Дровека. Впрочем, с ним все будет в порядке. Марк объяснил ей, что он крепкий старик. Ничего с ним не случится, если он разок получит по голове. К тому же никто не собирается отнимать у него последние деньги. Да и зачем такому старому человеку столько денег?

Она, как маленькое утлое суденышко, кувыркалась в волнах, поднятых мощным кораблем — Гленном, и не задумывалась, даже не интересовалась размерами океана, по просторам которого ее влекло. Ей хотелось, чтобы все в ее жизни было как раньше. Такой живучей оказалась в ней тоска по полутемным грязным студиям, жаркому сиянию юпитеров и грязному свинцовому небу над Манхэттеном, и когда задыхающийся Гленн упал рядом с ней с бешено колотящимся сердцем, и он, и все, что их окружало, казалось ей менее реальным, чем воспоминания об этой жизни. Она не понимала, как оказалась в этом захолустье, почему ее подчинил себе Марк, на каком основании ее использует Гленн, терпит Пит. Ее до смерти пугали предстоящие события. Однако к страху примешивалось и возбуждение. Сильвия понимала, что снова ведет себя нехорошо. Но не знала, что сделать, чтобы снова стать хорошей, и не была уверена, что готова добровольно вернуться на ту дорожку, которая привела бы ее обратно. Даже если бы она сумела ее найти.

В понедельник то и дело принимался накрапывать дождь, а низко нависшее небо заволокло серой пеленой. Чип вез папашу Дродека в Уолтербург. Они выехали на одном из двух принадлежащих корпорации грузовых «фордов». Припарковавшись на стоянке перед банком, они торопливо пробежались под дождем и юркнули внутрь через боковую дверь. Папаша был в своем лоснящемся темно-синем костюме и стоптанных черных башмаках на толстой подошве, в белой рубашке и ярко-голубом галстуке, стянутом в жидкий узелок, а также старомодной серой шляпе с широкими полями и довольно высокой тульей, сидящей на самой макушке. Едва переступив порог банка, он тотчас же снял шляпу, как будто вошел в церковь.

Чип бросил взгляд на часы:

— Папа, у меня назначена встреча насчет автомобильного агентства. Думаю, она не слишком затянется. Нужно только подписать бумаги. Когда ты закончишь свои дела, просто посиди и подожди меня, если я еще не вернусь.

— Идет, — жизнерадостно согласился папаша и протянул свой чек в окошечко мистера Джулиуса.

— Доброе утро, мистер Дровек. Довольно мрачный выдался денек, не находите?

— Иногда небольшой дождик только на пользу.

— Как желаете получить на этот раз, сэр?

— Думаю, пять десятками, а все остальное по пятьдесят.

Мистеру Джулиусу пришлось сходить к другому кассиру, чтобы взять у него банкноты по пятьдесят долларов. Он разорвал бандероль на пачке и ловким, отработанным движением отсчитал от нее еще девять банкнотов по пятьдесят, добавив к ним пять по десять долларов. Папаше всегда нравилось смотреть, как мистер Джулиус отсчитывает деньги.

— Очень благодарен, — произнес он, широко улыбнувшись.

— Не за что, мистер Дровек.

Папаша аккуратно сложил деньги — все, кроме десяток, — во внутренний карман синего пиджака и направился к хранилищу. Там он остановился у конторки, отложил пять десяток в пухлый потрепанный бумажник и вынул из кармана ключ от своего сейфа. Приветливая блондинка улыбнулась ему:

— Доброе утро, мистер Дровек.

— Доброе утро, миссис Пакер. Небольшой дождичек нам не повредит.

— Согласна.

Дойдя до дверей хранилища, она вынула свой ключ и, взяв ключ папаши Дровека, отперла дверь. Вытащив из ячейки продолговатый ящик, папаша вышел из хранилища и свернул налево, в узкий полутемный коридор. Пол здесь устилал толстый ковер, а по обе стороны тянулись кабинки. Войдя в одну из них, он положил шляпу и ящик на стол, запер дверь и с удовлетворенным вздохом уселся на стул. Он любил здесь бывать. Очень удобное помещение.

Антон Дровек вынул из кармана деньги, сложил банкноты вместе и трижды пересчитал — тщательно, неторопливо, время от времени облизывая большой палец. Затем отпер сейф.

— Ого! — негромко воскликнул он, выложил деньги из ящика и разложил их стопками на столе. Толстые пачки были туго перехвачены красными резинками. Внутри каждой стопки лежал кусочек бумаги, исписанный с обеих сторон его твердым и корявым почерком. Так он подводил итог, записывая общую сумму. Бормоча себе под нос, папаша тщательно пересчитал деньги и вполголоса огласил общий результат:

— Двести семьдесят две тысячи.

Из только что полученных банкнотов по пятьдесят папаша сложил новую стопку, отложив лишние в сторону. Он внимательно отсчитал сотню полтинников, дважды проверил себя, вынул из кармана широкую красную резинку и туго обмотал пачку. Потом написал на клочке бумаги цифру «5 000» и сунул ее за резинку.

— Двести семьдесят семь тысяч, — пробормотал он. — Ничего себе!

Осталось двенадцать банкнотов по пятьдесят долларов. Сдерживая волнение, он неторопливо открыл сейф и сложил туда остаток, не связывая его.

— Двести семьдесят семь тысяч шестьсот. — Он закрыл сейф и похлопал по нему рукой.

Некоторое время Дровек сидел, подсчитывая, когда эта сумма возрастет до трехсот тысяч. Возможно, через год, если считать с сентября. Только бы дожить. Ему очень хотелось дожить. Жаль, что он не услышит, когда будут оглашать завещание. После вычета налогов остаток пойдет в трастовый фонд. Доход от него будет распределяться между всеми внуками в равных долях и выдаваться им по достижении двадцати одного года. Он обеспечит их до конца жизни. А когда последний из его внуков умрет, — это будет очень нескоро, через семьдесят, а может быть, и восемьдесят лет, — деньги перейдут в распоряжение колледжа, для самых смышленых и бедных ребятишек, родившихся в Уолтербурге. Да, даже будущее подвластно Антону Дровеку.