Учитель (ЛП) - МакФадден Фрида

Мое сердце колотится. Я должна как–то дать ей отпор, но как? Что мне делать? Драться с ней посреди столовой? Оскорбить ее? Я не могу придумать ни одного оскорбления в адрес Кензи Монтгомери, которое было бы правдой. Она буквально идеальна.

– Эй. – Голос из задних рядов свиты Кензи до боли знаком. Хадсон Янковски проталкивается вперед. – Что происходит?

Кензи кривится.

– Адди заняла весь этот стол и не хочет уходить.

Хадсон смотрит на стол, и его бледно–голубые глаза скользят по моему лицу. Такое чувство, будто он меня больше не узнает, но во мне теплится искра надежды, когда он говорит:

– А почему ей нужно уходить?

Кензи фыркает.

– Ты хочешь сидеть с ней?

Я остаюсь за столом, ожидая, что Хадсон заступится за меня. «Адди – моя лучшая подруга, и я с радостью сяду рядом с ней. Она была моим единственным другом, когда никто другой не хотел ко мне приближаться». Но вместо этого он говорит:

– Да ладно, Кензи. Вон же другой стол.

– Этот прямо рядом со снековыми автоматами, – ноет Кензи. – И почему это мы должны пересаживаться? Она тут одна.

Я больше не могу слушать этот спор. Хадсон, может, и заступается за меня самую малость, но не так, как мне бы хотелось. Он решил, что мы больше не друзья, и это больнее всего.

Поэтому я встаю из–за стола и вырываю свой учебник по математике из рук Беллы.

– Ладно, – говорю я. – Забирайте стол.

Кензи поднимает бровь.

– А поднос свой не хочешь?

Мне хочется сказать ей, что у меня пропал аппетит, но я почти уверена, что если скажу хоть слово, то разревусь. А все мы знаем, что это худшее, что можно сделать. Поэтому я марширую из столовой с высоко поднятой головой. Мне почти кажется, что я слышу, как Хадсон окликает меня по имени, но я, должно быть, галлюцинирую, потому что сомневаюсь, что он бы так сделал.

Глава 15.

Адди

Когда я спешу на собрание поэтического журнала, я натыкаюсь на Кензи и Хадсона.

Ну, не то чтобы натыкаюсь, скорее вижу их. У Хадсона тренировка по футболу, а у Кензи, наверное, тренировка группы поддержки, но они решили побыть пару минут вдвоем, спрятавшись в одном из тихих закутков на четвертом этаже, за рядом шкафчиков.

Они правда хорошо смотрятся вместе, оба с идеальными светлыми волосами. Если бы между мной и Хадсоном что–то было, мы бы не смотрелись так гармонично. Не то чтобы между нами что–то было. Было время, когда... Ну, скажем так, я написала пару стихов о Хадсоне Янковски. Мы проводили столько времени вместе, и он был моим самым лучшим другом на свете, но при этом именно о нем я фантазировала, оставаясь одна в своей комнате.

А теперь он с Кензи. Они не целуются, но стоят очень, очень близко друг к другу, тихо разговаривая.

Странно, ведь раньше мы высмеивали Кензи и ее приспешниц. «Они обязаны ставить ей алтарь в своих спальнях», – шутил Хадсон. «И отдавать ей двадцать процентов всех своих доходов».

«Но она правда симпатичная», – сказала я ему однажды. И Хадсон издал звуки, будто его тошнит. Конечно, ему тогда было всего тринадцать. Теперь, глядя ей в глаза, он совсем не похож на того, кого вот–вот стошнит.

Фу, они сейчас поцелуются. Я даже смотреть не могу.

Смотрю вниз на два рюкзака, брошенных у стены. У Хадсона дешевый, черный. У Кензи – с кожаной отделкой, увешанный кнопками и украшениями. На одном брелоке имя «Кензи», выложенное стразами. Интересно, сделали ли его на заказ. Я также замечаю, что на брелоке висит пара ключей. Ключ от ее дома.

Я снова осторожно поднимаю глаза на Кензи и Хадсона. Они все еще разговаривают, полностью поглощенные друг другом. Никогда не думала, что доживу до того дня, когда Хадсон станет одним из ее приспешников – хуже того, ее парнем. Тихонько я снимаю брелок с молнии ее рюкзака и скольжу им в карман.

Уходя, я жду, что Кензи закричит мне вслед. Она и так меня ненавидит, а это была бы последняя капля, если бы она увидела, как я беру ее ключи. А что, если она расскажет директору? Зачем мне так рисковать и снова влипать в неприятности?

Но она меня не ловит. Я спускаюсь по лестнице, и к тому времени, как добираюсь до третьего этажа, понимаю, что я в безопасности.

Брелок все еще в кармане, когда я добираюсь до собрания поэтического журнала. Я удивлена, как мало учеников пришло. Я думала, судя по популярности мистера Беннетта, комната будет набита битком. Но, с другой стороны, он еще и в школьной газете работает. Может, там достаточно возможностей для девчонок пофлиртовать с ним. В любом случае, я рада, что здесь не так много народу. Так не страшно.

Когда я вхожу в комнату, мистер Беннетт разговаривает с другим учеником, но он поднимает глаза, и его широкая улыбка озаряет лицо. Он извиняется перед собеседником и подбегает ко мне.

– Адди! – говорит он. – Я так рад, что ты смогла прийти!

Я так потрясена его энтузиазмом, что могу только кивнуть.

– Ну, проходи, – говорит он, потому что я все еще стою в дверях. – Как видишь, у нас не так много народу, но все, кто приходит, очень преданны делу. И я хочу познакомить тебя с нашим главным редактором.

Он подводит меня к девушке, которую я узнаю – она из выпускного класса. Я почти уверена, что ее зовут Мэри. У нее черные как смоль волосы, коротко стриженные снизу и лохматые сверху, падающие на глаза. На ней толстовка на молнии, застегнутая до горла, перед ней раскрытая тетрадь на пружинке, страница испещрена злыми черными каракулями и наполовину законченными рисунками скелетов. При виде меня она хмурится.

– Привет, Мэри, – говорю я, надеясь, что ей будет приятно, что я знаю ее имя.

Девушка выглядит недовольной.

– Я Лотос. Не Мэри. Я похожа на Мэри, по–твоему?

Вопрос звучит риторически, но даже так я качаю головой: нет. Я все еще почти уверена, что ее настоящее имя Мэри, но я буду звать ее Лотос, если она хочет.

– Лотос, покажи Адди, что к чему, – говорит ей мистер Беннетт. – И еще, у Адди есть феноменальное стихотворение, которое она написала для моего класса. – Он подмигивает мне. – Мне кажется, это материал для первой полосы.

Наверное, это была не лучшая фраза, чтобы расположить к себе эту враждебную девушку, но в то же время от похвалы у меня подкашиваются колени. Я всегда была посредственной ученицей, и, возможно, это первый раз в жизни, когда я почувствовала, что у меня что–то получается хорошо.

Я уже представляю, как говорю маме, что хочу стать поэтом. У нее бы удар случился.

Я плюхаюсь за парту рядом с Лотос/Мэри. Она не в восторге, но неохотно поворачивается ко мне.

– Ну–ка, покажи стихотворение, – говорит она.

Я роюсь в рюкзаке и достаю папку на два дюйма, где лежат почти все мои школьные бумаги. Я всегда была организованной и обожаю разделять работу с помощью цветных вкладок. Я листаю до раздела с английским и сразу нахожу стихотворение об отце, не упоминая, что это лучшее из дюжины злых стихов, которые я написала о нем за эти годы.

Я протягиваю его Лотос, которая пробегает глазами по странице, сощурившись. У неё черный макияж глаз, напоминающий мне Клеопатру. Закончив, она замечает:

– Это очень мрачно.

Я не уверена, комплимент это или нет.

– Знаю.

– Это, типа, правда?

Я медленно киваю.

Лотос тихо выдыхает.

– Ладно, ну, довольно неплохо. Может, нужно немного доработать. Мистер Беннетт поможет с этим. Он дает хорошие советы. И, знаешь, я тоже могу помочь. Например, у тебя тут прослеживается цветовая тема с кровью, вытекающей из ее лица, но можно сделать еще более насыщенно. Больше цветов, понимаешь?

Я энергично киваю.

– Да, полностью согласна.

Она окидывает меня долгим взглядом.

– Ты же та, которая переспала с мистером Таттлом?

Я вздрагиваю.

– Нет.

– Да, ты. Адди Северсон, верно?

– Верно, но... – Я кусаю кончик ногтя на большом пальце. – Ничего не было. Это все недоразумение.