Зверь внутри - Хаммер Лотте

Она не ответила, печально рассматривая проезжающие мимо машины и пытаясь прогнать дурные мысли. В конце концов ей удалось справиться с собой и через некоторое время она повеселела. Полина подумала, не предложить ли Арне заплатить штраф пополам, но вспомнила, что у него вечно проблемы с деньгами. Зато она нашла другой способ отомстить за обличительную речь. Девушка мечтательно улыбнулась и вкрадчиво произнесла:

— Не хочешь узнать, что мне приснилось сегодня ночью?

Арне отметил, что она вернулась в доброе расположение духа. Здорово. А вот ее вопрос — это не здорово. Ни один мужчина в здравом уме и трезвой памяти не станет по доброе воле слушать пересказ женских снов — за исключением психотерапевтов, разумеется, ну так им за это деньги платят.

— Да, с удовольствием! Но мы скоро будем на месте…

— Ты помнишь летний праздник?

Он отлично помнил. Их отдел, как правило, устраивал праздники вместе с отделом по борьбе с наркоторговлей, но, увы, еще и вместе с административными работниками и руководством полиции. Поэтому на таких тусовках редко царило настоящее веселье — слишком много собиралось вождей и слишком мало — простых индейцев. Для последнего корпоративчика сняли помещение в центре города. Праздничный зал был великолепен, с высоченным потолком. Архитектор от души позабавился. Нимало не озаботясь о функциональности помещения и стоимости отопления, он убрал пять этажей, а вместо стен воздвиг гигантские окна с видом на озеро. Высоко-высоко над ними парила стеклянная крыша, через которую было видно звездное небо. Правда, Арне пришлось тогда уйти очень рано, потому что близнецы заболели и он обещал не задерживаться. Досадно, ведь он собирался познакомить Полину Берг с коллегами — она только-только поступила на службу.

— Разумеется, помню.

— И вот снится мне, будто я с тобой танцую. На часах половина двенадцатого, праздник в самом разгаре, все улыбаются, все довольны, кое-кто уже в приличном подпитии, но не мы. В танце я подвожу тебя к лестнице. Ты помнишь лестницу?

Он вспомнил расположенную в углу помещения широкую винтовую лестницу, от верхней площадки которой несколько ступенек вели на проходящий вдоль всей торцевой стены мостик.

— Путь со ступенек на мостик преграждает цепочка, повешенная в знак того, что дальше следует опасная зона. — Он кивнул, но не произнес ни слова. — Ты следуешь за мной. На мне красное платье тайского шелка, или нет, погоди, не так: я взяла напрокат легкомысленный наряд из вызывающего, годного скорее для борделя, алого плюша, который слишком открывал бедра, но в котором зато было удобно танцевать. На полпути у меня с ноги слетает туфля — не привыкла ходить на высоких каблуках. Я наклоняюсь и надеваю ее. Наверху мы перебираемся с лестницы на мостик, перила которого укреплены толстыми пластинами из закаленного стекла. Высота головокружительная, внизу веселятся коллеги, некоторые машут нам рукой.

Она украдкой поглядела на него, убедилась, что он внимательно слушает.

— В конце мостика я останавливаюсь. Большие стеклянные панели прикреплены только к поручню, и между последней панелью и торцевой стеной остается пространство, через которое можно протиснуться. Я снимаю туфли, пробираюсь вперед и оказываюсь на небольшой площадке, предназначенной для крепления строительных лесов. Трюк довольно опасный, ведь я нахожусь на восемнадцатиметровой высоте. Я на короткий миг отпускаю поручень, ты тоже протискиваешься вперед и обнимаешь меня сильной рукой за талию, а другой продолжаешь держаться за поручень, который остался позади тебя. И мы — только ты и я — оказываемся где-то между небом и землей.

Она закрыла глаза и откинула голову назад.

— Под нами свет, краски, музыка, веселье, а над нами вечно холодное звездное небо. Ты показываешь мне Пояс Ориона и объясняешь, что Венера никакая не звезда, просто кажется такой. Я отбрасываю волосы назад, прижимаюсь к тебе, и ты нежно целуешь меня в шею. Я посылаю воздушный поцелуй Троульсену, который сидит там, где я оставила его, и пьет пиво. На стуле рядом с ним стоит моя сумочка, которую он охраняет, потому что было бы неловко, если бы кто-нибудь ее открыл. У меня щеки краснеют при одной только этой мысли, ведь я знаю, что лежит в ней сверху. И ты тоже знаешь, поскольку видел, как я снимала туфли на лестнице. В сумочке лежат мои трусики. Я начинаю медленными движениями бедер, вперед и назад, из стороны в стороны, ласкать тебя в паху, и мы оба замечаем, как у тебя встает, как у тебя крепнет желание. Я опускаю руку, ласкаю тебя одним пальцем, затем — всей рукой. Я расстегиваю твой ремень и «молнию». Снизу все происходящее выглядит благопристойно: ты сбил новенькую с пути истинного — все это отметили, но никто не может понять, сколь далеко ты зашел, ведь я закрываю тебя от коллег своим телом. Я чуть-чуть стаскиваю вниз твои трусы, слегка задираю подол своего платья, раздвигаю бедра и подталкиваю тебя к себе. Я слышу твое дыхание, ты предупреждаешь меня об опасности, говоришь, что я с ума сошла, но ты шепчешь и ласковые слова, и слова, которых вообще не существуют на свете. Я чувствую, как напряжены твои мускулы, как твои объятия становятся крепче, но только на краткий миг, потому что дальше происходит самое забавное.

Не открывая глаз, она задорно улыбнулась.

— Рассказываю дальше. Я отпускаю твои брюки, и ты оказываешься перед трудным выбором. Ведь одной рукой ты держишься за поручень, а другой держишь меня. Третьей руки у тебя нет, а надо бы поддержать брюки, которые сползли на щиколотки. На виду у всех руководителей, всех коллег, которые отныне будут рассказывать о тебе вечнозеленую историю. На кону оказываются твои репутация и карьера. Ты уже отпустил меня, когда я перестала поддерживать твои брюки, и теперь я обхватываю тебя за талию насколько хватает рук и сосредоточиваюсь. Вспоминаю все то, что выучила, когда занималась балетом. Ловкость, сила, осанка, контроль — вот четыре ключевых слова. Я слегка ослабляю объятия и начинаю делать телом вращательные движения. Ты выкрикиваешь мое имя, хотя мы находимся так близко, что ближе не бывает, а впрочем, нет, не совсем близко. Наши тела отдаляются друг от друга. И теперь пан или пропал. Движения становятся все активнее. Ловкость, сила, осанка, контроль. Я становлюсь смелее, ищу баланс и наконец нахожу его, крайне неустойчивый баланс. Я триумфально поднимаю руки вверх, навстречу звездному небу и то встаю на пуанты, то опускаюсь на всю ступню.

Речь ее ускорилась.

— Гибкость — на пуанты, сила — на ступню, осанка — опять на пуанты, контроль — снова на ступню.

Внезапно она открыла глаза, голос ее изменился:

— Оп-па, а мы, кажется, приехали!

Арне Педерсен уже некоторое время назад остановил машину на парковке Лангебэкской школы. Она подняла с пола сумку. Арне Педерсен запротестовал:

— Нет, погоди. А что потом произошло?

— Произошло? С кем?

— Ну, в твоем сне, естественно.

— А, во сне. Точно не помню. Наверное, я превратилась в ангела и улетела.

— В ангела?

— Ну да, в ангела. Когда я была маленькой, отец часто называл меня ангелочком, а если случалось нашалить, — ангелочком, у которого крылышки в дерьме. Разве не поэтично? Впрочем, возможно, я просто проснулась.

Она отстегнула ремень безопасности.

— Да не кисни ты, Арне, сны ведь не длятся вечно!

Без всякого стеснения она сунула руку ему между ног:

— А может, все дело в том, что тебе просто-напросто нужна жена?

Глава 18

Двое сотрудников сконфуженно переминались с ноги на ногу, досадуя на собственную глупость. Сейчас их карьера висела на волоске. Оба понимали это и не смели поднять глаза на Графиню. Правда, к своей чести, они не стали оправдываться, рассказав об исчезновении Пера Клаусена подробно и без прикрас. И правильно сделали. Попытайся они выгородить себя — и Графиня бы съела их с потрохами. Сейчас же она только промолвила:

— Если поторопитесь, вы успеете убраться отсюда до появления большого свирепого начальника. С ним-то вам лучше не встречаться!