Здракомон - Небоходов Алексей

Толпа вокруг росла. Деревенские собрались почти все – стояли кто в пижамах, кто в чём попало, молча глядя на огонь. Мужики продолжали таскать воду, хотя было ясно, что спасать нечего. Женщины переговаривались вполголоса:

– А родители Дашуткины-то где? Неужто внутри?

– Да чего уж там, не выбрались, видать…

– Господи, грех-то какой…

– А девчонка-то одна теперь…

Даша слышала голоса глухо, словно издалека. Тело сотрясалось от рыданий, но слёз не было – только сухие мучительные судороги и озноб, от которых перехватывало дыхание.

Из толпы вышел мужчина, которого она знала только по фамилии – Косилов, он работал в колхозной бухгалтерии. Высокий, широкоплечий, с серьёзным лицом и крупными руками. От него пахло табаком и потом, но после удушливого чада запах казался почти домашним.

Геннадий присел рядом с девочкой на корточки, чтобы глаза оказались на одном с ней уровне. Взгляд был внимательным, изучающим, хотя Даша не могла этого осознать.

– Ты как, малая? – спросил он негромко.

Девочка не ответила. Слова не шли – всё внутри сжалось и замерло. Геннадий положил руку ей на плечо, слегка сжав.

– Давай-ка сюда, – сказал он и обнял её.

Даша уткнулась лицом в его грудь и наконец разрыдалась – с громкими всхлипами и горячими слезами. Цеплялась за рубашку, выплёскивая весь ужас, горе и отчаяние. Геннадий гладил её по спине, бормоча что-то утешающее, а потом его рука медленно опустилась ниже, на бёдра. Пальцы слегка сжались, задержались дольше необходимого, с ненужным в этой ситуации вниманием. Но девочка, поглощённая горем, не заметила этого движения.

Какая-то из женщин – кажется, Клавдия Петровна – подошла и накинула ей на плечи старое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином.

– Бедная, – причитала она, крестясь. – Сиротинушка теперь. К кому ж тебя определят-то?

Даша не слушала. Смотрела на огонь, который угасал, оставляя от дома обугленный остов. Где-то заревела сирена – пожарная машина наконец пробилась по разбитой дороге. Но было уже поздно. Спасать было уже некого.

Машина остановилась у догорающих развалин. Несколько человек в форме начали разматывать шланги. Но все понимали – тушить уже нечего.

– Отойдите все! – крикнул пожарный в высоких сапогах. – Может рухнуть в любой момент!

Толпа послушно отступила. Геннадий поднял Дашу на руки, хотя в свои двенадцать она была уже не такой лёгкой. Девочка обмякла, уткнувшись лицом в его плечо. Последнее, что она увидела, прежде чем закрыть глаза от усталости и горя, – искры, улетающие с дымом в чёрное небо.

Над Здракомоновым разгорался рассвет – ясный, безразличный, будто ничего не произошло. Природа не ведала жалости ни к погибшим в огне, ни к девочке, чья жизнь в эту ночь разделилась на «до» и «после». Даша не знала тогда, что эта ночь станет первым шагом к тому, кем она станет через десять лет. К женщине, которая будет выбирать глубокие ямы в лесу для своих страшных пакетов. К той, кого деревня будет бояться больше легендарного здракомона.

Утро после пожара выдалось безжалостным. Солнце освещало пепелище, где ещё накануне стоял дом Мнюшкиных, а теперь чернели остатки балок да торчали печные трубы. Даша сидела на лавке у дома Зинаиды Карповой, куда её привели на рассвете. Девочка смотрела прямо перед собой пустым взглядом, руки безвольно лежали на коленях. Ночная рубашка, перепачканная сажей и до сих пор пахнущая дымом, была прикрыта чужим старым платком, накинутым на плечи. Даша не чувствовала ни голода, ни жажды, ни даже собственного тела – только оцепенение.

Двор тёти Зины был аккуратно выметен, несмотря на ранний час. Вдоль забора тянулись кусты смородины, усыпанные тяжёлыми чёрными плодами. В другое время девочка непременно попросила бы разрешения нарвать горсть ягод, от которых язык и губы становились фиолетовыми. Теперь даже не видела их – взгляд скользил мимо, не цепляясь ни за что.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Зинаида Карпова – крепкая женщина лет шестидесяти с сильными руками и постоянно румяным лицом. Фартук в пятнах облегал широкую фигуру, седые волосы собраны в тугой пучок на затылке.

– А вот и мы, – проговорила тётя Зина, спускаясь с крыльца и осторожно неся перед собой глубокую тарелку с дымящимся содержимым.

От тарелки шёл густой запах куриного бульона с укропом. В другой руке женщина держала ломоть хлеба, толстый, отрезанный щедро – так кормят тяжело работающих мужиков или больных, которым нужно набираться сил.

– Ешь, детка, – тётя Зина решительно поставила еду на лавку рядом с Дашей и вложила в безвольную руку деревянную ложку. – Надо силы беречь. Впереди… – она запнулась, не договорив, и трижды перекрестилась, бормоча что-то про упокой душ.

Даша машинально сжала черенок ложки. Тело действовало отдельно от сознания, подчиняясь командам извне. Рука поднесла ложку к тарелке, зачерпнула прозрачный бульон с жёлтыми блёстками жира и кружочками моркови.

– Спасибо, – сказала девочка тихо, едва слышно.

– На здоровье, милая, на здоровье, – тётя Зина потрепала её по голове и тяжело присела рядом, отчего доски под ними просели. – Ты кушай, кушай. Сейчас Марья Степановна придёт, одёжку тебе принесёт. А от этого, – она кивнула на ночную рубашку, – избавимся. Нельзя в таком ходить, примета плохая.

Даша медленно глотала бульон, не чувствуя вкуса. Горло сжималось при каждом глотке, но она продолжала, как автомат: зачерпнуть, поднести, проглотить. Надо есть, чтобы жить. А зачем жить – этот вопрос даже не оформлялся в мысль, просто что-то внутри противилось каждому глотку, каждому вдоху.

Во дворе появился сухонький старик с всклокоченной белой бородой, в потёртой кепке и с ящиком инструментов. Тётя Зина окликнула его:

– Михалыч, ты прямо туда идёшь? К домику-то?

Старик остановился, опустил ящик на землю и выпрямился, с хрустом разгибая спину.

– Да, Зинаида, туда. Председатель велел к вечеру печь проверить да стёкла вставить, чтоб было куда девочку определить, – он посмотрел на Дашу и быстро отвёл взгляд. – Домик-то крепкий. Никулиха как померла, пять лет пустой стоит. Немного подлатаем – и жить можно.

Даша слушала этот разговор, смутно понимая, о чём речь. Какой-то дом. Для неё. Потому что её дома больше нет. И родителей нет. Ложка замерла на полпути ко рту, а потом с тихим звоном упала обратно, подняв мелкие золотистые брызги.

– Я с тобой пойду, посмотрю, чего там надо, – тётя Зина встала, отряхивая фартук. – Там, поди, пыли накопилось за пять-то лет… Даша, ты доедай, я мигом вернусь. Марья вот-вот придёт.

Девочка не ответила. Смотрела на ложку в остывшей жидкости и думала о том, как накануне мама стояла у плиты, помешивая картошку в сковороде точно такой же деревянной ложкой. Теперь той ложки нет. И мамы нет. И ничего нет.

Михалыч и тётя Зина ушли, тихо переговариваясь. Со стороны улицы доносились голоса – деревня продолжала жить своей жизнью, хотя и потрясённой. Пожар в Здракомоново случался не каждый год, а уж с такими жертвами – тем более. Наверняка только об этом и судачили возле колонки и магазина.

Солнце поднялось выше, начиная припекать. Даша пересела в тень яблони, машинально переставив тарелку с недоеденным бульоном. Есть не хотелось, но и обидеть тётю Зину – тоже. Эта женщина никогда не была ей особенно близка – просто одна из деревенских, которые здоровались с мамой, иногда угощали Дашу яблоками или конфетами. Теперь же тётя Зина вдруг стала самым близким человеком, и от этой мысли где-то внутри снова заныло тупой болью.

Через некоторое время во двор вошёл Михаил Новиков – председатель колхоза. Даша знала его, как и все в деревне. Подтянутый, жилистый, с прямой осанкой и негромким, но непререкаемым голосом. Говорили, что в девяностые, когда колхозы разваливались повсюду, именно его упрямство спасло Здракомоново от запустения. Сейчас он был в чистой рубашке с коротким рукавом. Выглядел непривычно торжественно и явно чувствовал себя неловко.

– Здравствуй, Дарья, – сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от скамейки.