Поэтому правильнее спрашивать не о том, почему дети Тёрпин так долго терпели, а о том, какие условия делали побег почти невозможным – и что должно было произойти, чтобы одна из них смогла представить себе иной исход. И еще один вопрос: что общество обязано сделать для тех, перед кем наконец открылась дверь?
Травма меняет развитие человека, его отношение к себе и способность доверять другим. Но она не определяет личность и судьбу окончательно. Выжившие – не только люди, с которыми произошло нечто страшное. Это люди, которым впервые предстоит узнать, кем они могут стать за пределами навязанного им мира.
Пролог
Около половины шестого, в холодное воскресное утро, семнадцатилетняя Джордан Тёрпин с тринадцатилетней сестрой Джолиндой вылезли в окно своей спальни на первом этаже. Было еще темно, когда они на цыпочках прокрались через задний двор на Мюир-Вудс-роуд в Перрисе, Калифорния.
Опасаясь за свою жизнь, две перепуганные девочки проскользнули мимо соседских домов и свернули на Президио-лейн. Внезапно Джолинде стало так страшно, что она развернулась, побежала назад и через окно вернулась в спальню. Джордан осталась одна.
С их переезда в Перрис тремя с половиной годами ранее Джордан бывала на улице редко и совсем не знала город. Она и ее двенадцать братьев и сестер всю жизнь прожили пленниками. А тюремщиками были их собственные родители, управлявшие детьми с помощью насилия и пыток.
Их держали впроголодь, позволяли мыться не чаще раза в год, и они месяцами ходили в одной и той же заскорузлой одежде. Официально дети находились на домашнем обучении, но у всех – а их возраст разнился от двух до двадцати девяти лет, – толком не было даже начального образования и базовых представлений о жизни.
Джордан готовила свой побег больше двух лет. Около года назад они узнали, что их отцу, инженеру, по работе придется переехать в Оклахому. К январю 2018 года семья была готова переезжать; бежать надо было сейчас или никогда. К тому же у Джордан наконец-то появилось средство спасения: старый деактивированный мобильный телефон, который дал ей брат. Девушка молилась, чтобы по нему все равно получилось дозвониться до спасательных служб, как ей говорили.
В 5:51 руками, трясущимися от страха, Джордан набрала 911 и вырвалась в окружающий мир.
Расположенный в семидесяти милях к юго-востоку от Лос-Анджелеса, Перрис гордится своей семейственностью: там отличные школы, на улицах безопасно, и для детей имеется масса возможностей. Мюир-Вудс-роуд была элегантной улицей с подстриженными газонами и садовыми гномами; люди там хвастались своим благополучием.
Внешне ничто не говорило, что дом 160 по Мюир-Вудс-роуд отличается от остальных. Когда Дэвид и Луиза Тёрпин с двенадцатью детьми переехали туда в мае 2014 года, это было образцовое жилье в новом квартале Монумент-Парк. Они стали одной из первых семей, перебравшихся туда.
В следующие четыре года Тёрпины редко выходили, разве что за почтой к общему ящику, и держались сами по себе.
– Никто не знал, что у них двенадцать детей, – говорила Линдсей Галтлин, жившая по соседству. – Я думала, их один или два.
Правда, Дэвид Тёрпин, которому к тому времени исполнилось пятьдесят семь, заметно выделялся из толпы со своими светлыми волосами, подстриженными под горшок, как у капитана Кенгуру [1]. Соседи знали, что он работает инженером-авиаконструктором в «Нортроп Грумман» и зарабатывает шестизначные цифры. Сверкающий автопарк из трех машин и микроавтобуса на пятнадцать мест был тому подтверждением.
Однако за закрытыми дверями все выглядело совсем по-другому. Дэвид и его жена Луиза сорока девяти лет превратили свой дом в грязный вонючий карцер, где держали под замком собственных детей. Они требовали, чтобы их называли Мать и Отец, как в библейские времена.
Запертые по четверо в комнате, их истощенные дети часто подвергались побоям и целыми месяцами сидели, прикованные к мебели. В число проступков, за которые полагалось наказание, входило мытье выше ладоней – «возня с водой», – воровство еды, развлечения с игрушками и даже выглядывание сквозь жалюзи.
Они жили в сумеречном мире, спали днем и бодрствовали по ночам. Единственная еда, которую они получали за день, всегда была одной и той же: сандвич с арахисовым маслом и буррито. Старшая дочь, Дженнифер, которой через полгода исполнялось тридцать лет, весила всего тридцать шесть килограммов.
На Рождество двадцатипятилетний Джошуа получил новый мобильный телефон и отдал сестре Джордан свой старый, деактивированный. Знакомый по интернету сказал ей, что она все равно сможет позвонить 911.
В доказательство ужасов, творившихся в доме, Джордан потихоньку сняла на мобильный двух младших сестер, прикованных к двухъярусной кровати, в их собственных испражнениях. Она также оторвала клочок конверта с их домашним адресом, потому что сама его не знала.
– 911, что у вас случилось? – откликнулась диспетчер Келли Экли.
– Понимаете, – начала Джордан, едва дыша, – я живу в семье из пятнадцати человек, и родители плохо с нами обращаются. Они издеваются над нами, и две мои младшие сестры прямо сейчас прикованы к кроватям. Они приковывают нас, если мы делаем то, чего не должны делать.
Высоким детским голоском Джордан рассказала диспетчеру, что больше не может слышать, как ее младшие сестры ночи напролет плачут от боли, потому что родители так крепко приковали их к кроватям.
– Они просыпаются по ночам и начинают рыдать и просить меня, чтобы я кого-нибудь позвала, – объясняла она. – Я решила позвать вас, чтобы вы помогли моим сестрам.
Пораженная, диспетчер подумала, что звонит маленькая девочка, и спросила ее фамилию.
– Т-ё-р-п-е-н, – сказала Джордан с ошибкой.
На вопрос про домашний адрес Джордан ответила, зачитав цифры с конверта, 925707774: индекс плюс номер дома.
Экли спросила, находится ли она где-то поблизости.
– Да, наверное, – сказала Джордан. – Я никогда не выходила на улицу. Я вообще редко выхожу и ничего не знаю про улицы и все такое.
В следующие двадцать минут Джордан спокойно описала нечеловеческие методы, которые ее родители применяли в воспитании.
– Мне кажется, у отца есть пистолеты, – упомянула она, добавив, что, хотя не видела их, «они про них говорили».
Когда диспетчер спросила, ходят ли дети в школу, Джордан ответила отрицательно.
– Наша мать всем говорит, что мы в частной школе, – объяснила она, – но на самом деле мы нигде не учимся. Я даже первый класс не закончила, а мне семнадцать лет.
Экли спросила, есть ли в доме лекарства. Джордан сказала, что не знает, что такое лекарства.
Шокированная услышанным, Экли спросила, где сейчас ее мать, и Джордан ответила, что плохо ее знает.
– Мы ей не нравимся, – сказала она дрожащим голосом. – Она никогда не проводит с нами время, совсем. Я сама о себе забочусь, а мать дает нам еду, но мы никогда не разговариваем.
Она перечислила своих братьев и сестер с указанием возраста и добавила, что тому, о котором «мать правда заботится», сейчас два года.
Дом, говорила она, такой грязный, что иногда, проснувшись, невозможно дышать из-за вони. Хватая ртом воздух, она открывает окно, чтобы отдышаться, но ее могут избить, если застигнут с поличным.
– Мы никогда не моемся, – продолжала Джордан деловито. – Я не знаю, не нужно ли кому-то из нас к врачу.
На вопрос, когда она в последний раз принимала ванну, Джордан не смогла ответить сразу.
– Ну… не знаю, – пробормотала она. – Где-то год назад. Иногда я чувствую себя такой грязной, что мою лицо и волосы в раковине.
Джордан сказала диспетчеру, что ее с другими детьми Мать и Отец держат в доме, как пленников.
– Они не разрешают нам уезжать, – вздохнула она. – Некоторые из нас хотели устроиться на работу, а те сказали, этого никогда не будет.
