Мертвые куклы - Нортвуд Оливия

Чуть не плача от облегчения, Питер расстегнул несколько верхних пуговиц на забрызганной рвотой рубашке, и побежал к машине.

Земля под ногами неприятно хлюпала, ноги вязли в грязи. Мир вокруг перестал казаться реальным. Свет фонарей, освещавших дорогу, двоился в глазах, движения замедлились, голоса ночных птиц и шум реки долетали до него словно сквозь слой ваты.

Прислонившись к мокрому капоту машины, едва не повалившись на него из-за слабости в ногах, Питер набрал на телефоне три цифры.

– 911, что у вас случилось?..

Голос оператора позволил заземлиться, осознать, что произошедшее – не ночной кошмар. Питер в свои шестьдесят плакал, как мальчишка, пытаясь объяснить девушке на том конце, что произошло и где он находится.

Глава вторая

Жаркое августовское солнце прилипло к плечам Грейс красноватым загаром. Кожа горела и слегка побаливала, а ткань выцветшего хлопкового платья казалась жесткой, колючей. Несколько дней, проведенных на заднем дворе родительского дома в Спокане, щедро усыпали ее скулы и переносицу веснушками.

Лето выдалось неважным. Почти весь июль сержант Келлер и детектив Нортвуд провели в своем кабинете в офисе полиции Сиэтла. Изнывая от невыносимой жары, с которой не справлялась сплит-система, они разбирались с документами и отчетами по делу «Вашингтонских псов» [2], чтобы окончательно передать его в руки ФБР. Лейтенант Маккуин не отвлекал их, напарникам не пришлось заниматься полевой работой, расследуя бытовые убийства, и Грейс была ему благодарна. Конечно, как сержант, она была в курсе всего, что происходило в отделе убийств, но федеральные агенты, принимавшие дело, требовали от нее такой включенности в процесс, что времени почти ни на что не оставалось.

После небольшой вечеринки по случаю ее нового назначения, Джеймс каким-то образом оказался в ее квартире. Грейс откровенно перебрала с «Маргаритой». Она почти не ела в тот день от волнения, поэтому несколько порций коктейля, эйфория и усталость после напряженной работы практически свалили ее с ног.

Поднявшись на дребезжащем лифте в ее небольшую студию среди ночи, они выпили кофе, съели по два огромных гирос из греческой забегаловки на углу дома и легли в постель. Келлер и Нортвуд почти не говорили друг с другом, изредка, переставая жевать, они обменивались взглядами и тут же отводили их. Откровенность, с какой Джеймс говорил с ней после похорон Алана Траска, мгновенно разрушила все условные границы и стены между ними. Грейс казалось, им больше незачем и не о чем сегодня говорить, казалось, что они оба знали, чем закончится ночь, но все было иначе. Оказавшись в объятиях Джеймса, Грейс уронила голову ему на грудь и расплакалась. От усталости, нахлынувших чувств, алкоголя, осознания, что впервые после Калеба она заснет не одна. Сосредоточившись на его руках, которыми Джеймс прижимал ее к себе, на его голосе, пока он шептал что-то бессвязное, напоминающее мантру, она провалилась в сон и проспала до следующего вечера. Проснувшись, Грейс нашла Джеймса на кухне: он жарил французские тосты с корицей и варил кофе.

Их отношения начались с оглушающей страсти в ту ночь в отеле, и теперь эта странная взрослая нежность, словно они уже десять лет в браке, слегка пугала Грейс. Ей пришлось признать свои страхи необоснованными, когда Джеймс, не дождавшись, пока она допьет кофе, одним уверенным движением руки убрал все лишнее в сторону только для того, чтобы усадить ее на столешницу и заняться любовью.

Затем Келлер поняла, что Джеймс Нортвуд – не тот мужчина, от которого в животе трепещут бабочки. У него не было цели подсадить ее на эмоциональные качели и заставить гадать, каким будет его следующий шаг. Джеймс был стабильным, заботливым, последовательным, надежным. Тем мужчиной, с которым она могла чувствовать себя в безопасности во всем.

Джеймс остался на ночь снова, когда на следующий день подвез ее домой с работы. Потом в ванной появилась его зубная щетка, и он выбросил одноразовую, купленную в круглосуточном супермаркете после вечеринки. Следом Грейс освободила несколько вешалок и полку в шкафу для его одежды, а когда пришло время обновить договор аренды на квартиру, Джеймс сам внес всю сумму.

Келлер и Нортвуд стали жить вместе, даже ничего не обсудив, но обоих это вполне устраивало. Совместный отпуск стал следующим этапом их отношений. Они объездили на «Рендж Ровере» Джеймса ближайшие штаты. Провели несколько дней в лесном отеле на берегу озера Тахо, ночевали на семейном ранчо в Монтане, где Грейс впервые села на лошадь и даже сносно научилась держаться в седле, а затем вернулись в Вашингтон, в Спокан, потому что Келлер хотелось провести время с родителями.

Грейс повесила использованное посудное полотенце на край кухонной раковины, оперлась ладонями на столешницу и взглянула в открытое окно над ней. Ухоженный газон и мамин цветочный сад плавно перетекал в буйный лес Национального Заповедника Иллер Крик. У кромки леса стоял мощный старый дуб. В его ветвях Дэниэл Келлер много лет назад построил домик для Грейс. Снаружи смеркалось. Небо быстро меняло оттенки: из нежно-персикового оно становилось чернильно-синим, бездонным, высоким. Зажигались первые звезды.

В теплом свете уличных фонарей Грейс видела отца: он стоял на подъездной дорожке, уперев руки в бока, хмурился и что-то говорил, и Джеймса, склонившегося над капотом «Рендж Ровера». Грейс предлагала заехать в автосервис, чтобы поменять масло, но Дэни Келлер заявил, что они сами справятся. Его участие заключалось в том, чтобы давать советы, но Джеймс не жаловался. Знакомя его с родителями, Грейс даже не волновалась. Она была уверена, что он им понравится.

На кухне появилась мама с охапкой срезанных цветов в руках. Она принесла с собой запах свежескошенной травы и садовых роз. Кэролайн пристроила цветы в вазу, повязала фартук поверх тонкого летнего сарафана и поставила кастрюлю с водой на плиту. Они собирались приготовить пасту на ужин.

– У тебя счастливый вид. – Кэролайн подошла к дочери сзади и погладила по волосам. Грейс обернулась к матери и ответила улыбкой. – Надеюсь, твой отец не слишком занудствует. Я пыталась заманить их в дом холодным пивом с долькой лайма, но Дэни сказал, что они уже почти закончили. Не то, чтобы он помогает Джеймсу чем-то кроме разговоров, скабрезных шуток и баек старого копа в отставке.

– Перестань, мам, скабрезные шутки и полуправдивые байки – его язык любви. Так было всегда, – Грейс рассмеялась, опустила пасту в кипящую воду и бросила на сковородку кусок сливочного масла, чеснок и горсть шпината.

Отец был смешливым, понятным, открытым, верил в нее и понимал так, как никто другой. С ним не нужно было контролировать эмоции так же жестко, как все остальное время, как она это делала, общаясь с матерью. С ней она сохраняла какую-то часть внешней невозмутимости и вымученного спокойствия, чтобы не расстраивать.

Грейс смотрела на мать в ее просторном шелковом домашнем платье палевого желтого цвета и любовалась светлыми, густыми, уложенными в крупные локоны, волосами. Ей всегда удавалось выглядеть потрясающе. Грейс стало неловко за свой неаккуратный пучок на затылке.

Родительский дом был отражением Кэролайн: ухоженным, красивым, уютным. На плите готовилась еда, в распахнутое окно крался легкий ветерок. На подоконнике – кремовые розы, собранные в саду, на стенах – картины, написанные маслом. Кэролайн была нежностью. Она краснела, когда за обеденным столом ее муж рассказывал пошлые шутки или когда его юмор приобретал черный оттенок. Ее было страшно ранить.

Из размышлений Грейс выдернула вибрация телефона. Она успела забыть о нем, забыть о бесконечных, раздражающих звонках, о письмах, приходящих на почту в любое время, об отчетах криминалистов и судмедэкспертов. Во время отпуска она использовала телефон только для личных целей: делала фотографии, изредка листала ленту в социальных сетях, переписывалась с сестрой и Ханной. Ее галерея пополнилась яркими снимками, сместив фотографии останков Кита Гроссмана, найденного в сгоревшей машине ее коллегами из Аризоны в прошлом месяце.