Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

Он идёт так быстро, что я едва поспеваю за ним. Ботинки сбивают траву – значит, он действительно волнуется. А если волнуется он, то мне становится ещё страшнее. Обычно он спокойный.

Я плетусь за ним, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Сзади следует Сюзетт – зачем она вообще идёт? Это не её дело. Мне хочется рявкнуть, чтобы она убралась, но сейчас есть вещи поважнее.

Где, чёрт возьми, мои дети?

Если дома нет…

Входная дверь не заперта. Энцо толкает её, и мы входим. В доме тишина. Я слышу только биение моего сердца в ушах.

– Дверь была не заперта, когда ты пришла? – спрашивает он.

– Нет, – качаю головой. – Я открыла её ключом.

– Это безопасный район, – вмешивается Сюзетт. – Я всегда говорю своим клиентам, что уровень преступности здесь один из самых низких в стране.

Помолчи, Сюзетт. Сейчас не время для рекламы!

– Ада! – кричит Энцо. – Нико!

Тишина. Сердце бьётся так быстро, что в глазах темнеет.

– Милли, можешь позвонить в школу? – спрашивает он, оборачиваясь. – Может, узнаем, сели ли они на автобус, чтобы поехать домой.

– Школа уже закрыта, – напоминаю я ему, чувствуя, как дрожит голос. – Но я могу вызвать… полицию.

– Полицию?! – выпаливает Сюзетт, её сине–зелёные глаза расширяются. – Это же крайность! Ты правда хочешь вызвать сюда полицию? Дети, наверное, просто где–то катаются на велосипедах.

Энцо бросает на неё взгляд – острый, как лезвие.

– У Ады нет велосипеда, – отвечает он. – И они бы не ушли, не предупредив нас. Никогда бы не ушли.

– Нико бы так и поступил, – пробормотала она себе под нос.

– Ада! – снова зовёт Энцо. – Нико!

Я хватаюсь за телефон. Мы должны вызвать полицию. Должны. Но часть меня цепляется за последнюю надежду. Если я наберу этот номер – всё станет реальностью. Это будет не просто случай, когда дети заигрались и скоро вернутся. Это будет исчезновение. Настоящее. А ведь я знаю: первые часы после пропажи – решающие. Мы не можем терять время.

Вдруг Сюзетт резко хватает меня за руку, её ногти впиваются мне в кожу.

– Не паникуй раньше времени, – шипит она. – Не звони в полицию!

Я поднимаю глаза. На её идеально накрашенном лице – не раздражение, не злость. Страх. Настоящий, неподдельный. Почему? Почему Сюзетт не хочет, чтобы я звонила в полицию?

Энцо вдруг замирает у лестницы. Он пристально смотрит на стену – точнее, на обои.

– Что там? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Только прищуривается, делает шаг вперёд. Я вырываю руку из хватки Сюзетт и подхожу ближе. И тогда вижу.

На обоях – трещина.

Нет… не просто трещина. Обои разорваны ровно по линии, очерчивающей контур маленькой двери. Верхняя часть – примерно на уровне плеч Энцо. Обычно на этом месте стоит большое комнатное растение, но кто–то сдвинул его в сторону.

– Che diavolo…? (прим. пер.: Какого чёрта…?) – бормочет он.

Он протягивает руку, нащупывает край и толкает. Трещина сдвигается – и стена начинает открываться. Скрежет ужасен, будто кто–то царапает когтями металл.

И тут меня будто ударяет током.

– Боже мой! – выдыхаю я. – Вот оно! Это тот самый скрежет, который я слышала!

Я не сходила с ума. Этот звук был реальным. Он доносился из моего дома – от этой потайной двери, что сейчас распахивается перед нами.

Но тогда… кто был внутри? Кто открывал и закрывал эту дверь, пока мы спали?

Глава 22.

Я хватаю Энцо за руку прежде, чем он успевает вломиться внутрь. Как бы мне ни хотелось найти детей прямо сейчас, меня охватывает страх от того, что может быть за этой дверью.

– Пожалуйста, будь осторожен, – умоляю я.

Он на секунду смотрит на меня, принимает во внимание предупреждение, затем толкает дверь и откидывает её в сторону.

Это маленькая комнатка, чуть больше чулана. Окон нет – воздух душный. Ужас для клаустрофоба. Тусклый свет от единственной лампочки мигает и даёт тусклую желтизну.

В углу, на корточках, сидят Ада и Нико и смотрят на нас.

– Ада! Нико! – слёзы облегчения тут же наворачиваются мне на глаза. – Что вы тут делаете? Как вы нашли эту комнату? Мы с отцом так волновались!

Они вскакивают, виноватые в одинаковой мере. Я не успеваю решить, кого обнять первым: Энцо уже прижал к себе Аду, – поэтому я бросаюсь к Нико. Сначала он напрягается, потом утыкается лицом в мою грудь. Держу его и оглядываюсь по сторонам.

Комната в два раза меньше детской. Она вся пыльная, словно здесь никто не был годами. Удивительно, что свет всё ещё работает. В одном углу – груда ржавых гвоздей, в другом – стопка комиксов Нико.

– Прости, мама, – бормочет он. – Я нашёл это место и решил сделать тут штаб. Я не знал, что нельзя.

Только мой сын мог разодрать новые обои в собственном доме, чтобы обнаружить какую–то грязную, отвратительную нишу, полную ржавых гвоздей, и назвать это своим штабом. И если скрип, из–за которого я сходила с ума по ночам, повторялся несколько раз в неделю, значит, он тайком пробирался сюда ночами.

– Вы нас не слышали? – восклицаю я.

Ада отстраняется от Энцо, заливаясь рыданиями. Я касаюсь лица и понимаю, что сама плачу.

– Мы ничего не слышали! – всхлипывает она.

Сюзетт подходит, наклоняется к проёму, изучает край разрыва в обоях.

– Похоже, тут толстая звукоизоляция, – говорит она. – Им действительно было сложно что–то услышать.

– Мы ничего не слышали, – соглашается Нико, потупив глаза.

Сюзетт осматривает комнату так, будто оценивает её для своего следующего листинга:

– Я и не знала, что в этом доме вообще есть такая маленькая комнатка. Видимо, её просто заклеили обоями при ремонте. Может, посчитали, что потолок ненадёжен.

Я строго смотрю на детей.

– Не могу поверить, что вы прятались в тайной комнате в доме, где потолок неустойчив.

– Мне жаль, – шмыгает носом Ада.

Нико молчит. Он опустил взгляд; вина написана на нём крупными буквами.

– Ладно, – говорю я, чувствуя, как пульс наконец сбавляет обороты. Давление, конечно, всё ещё высокое, но я больше не ощущаю, будто сейчас грохнусь в обморок. – Пожалуйста, выходите из этой опасной комнатки под лестницей.

Сначала я вывожу детей наружу, потом пригибаясь, выхожу сама за Энцо – осторожно, чтобы не удариться о косяк. Сюзетт остаётся посмотреть ещё раз, будто не может оторваться от «объекта». Я мысленно клянусь: если она предложит превратить это в игровую комнату – я взорвусь. Я терпеть не могу замкнутые, душные пространства; у меня был слишком тяжёлый опыт замкнутого пространства, чтобы его так быстро позабыть.

– Прости, – снова шепчет Ада, вытирая глаза. – Мы туда больше не пойдём. Обещаю.

Её слёзы текут, голос дрожит. Но странно: когда мы вошли, её глаза уже были красные и опухшие, как будто она плакала ещё до того, как мы нашли комнату.

И это вызывает у меня вопрос, который не даёт покоя: почему Ада плакала? Что она пережила в этом уголке, пока остальные спали?

Глава 23.

После сегодняшнего испуга Энцо не отпускает детей ни на секунду. Он проводит два часа, играя с Нико в бейсбол на заднем дворе, а потом уговаривает Аду быть кэтчером. К тому времени, как пора ложиться спать, оба ребёнка вымотаны, но Энцо, похоже, наоборот – полон энергии. Он снимает футболку, потом рабочие штаны.

– Ты проверяла давление сегодня вечером? – спрашивает он.

Мне уже до смерти надоели его заботы о моём давлении.

– Да, – солгала я.

На самом деле я проверяла его утром. После всех вечерних волнений я даже знать не хочу, какое у меня давление. Я сдала все анализы, что назначила врач, и всё оказалось в норме. Просто… не повезло. Или я сломана.

– Ты пробовала медитировать? – не унимается он.

Он недавно распечатал целую пачку статей о методах снижения давления. Медитация стояла первой в списке, поэтому он купил мне книгу – теперь она пылится на полке.