Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

– Да, помню, – отвечаю я. Смутно вспоминаю женщину лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами и строгой улыбкой. – Что случилось?

– Я звоню по поводу вашего сына, Николаса, – говорит она и прочищает горло. – С ним всё в порядке, но мне нужно, чтобы вы немедленно приехали в школу.

Я сильнее сжимаю телефон. Пальцы немеют.

– Что произошло?

Она колеблется, и это молчание страшнее любых слов.

– Вам действительно стоит приехать, чтобы мы могли поговорить лично, – наконец говорит она. – Ваш муж уже в пути.

Энцо уже едет туда? Значит, всё очень плохо.

Я смотрю на часы – через двадцать минут встреча с семьёй пациента. Но моя семья важнее.

– Я сейчас приеду, – говорю я.

Глава 26.

Я лечу к школе, нарушая все мыслимые правила. Сердце грохочет так, что заглушает шум мотора. Я едва не проезжаю на красный, сама не своя. За все эти годы мне уже звонили из школ, но никогда – без объяснения причин.

Директор сказала, что с Нико всё в порядке. Он жив. Не в больнице. Не попал под машину.

Но… если с ним всё хорошо, то, может быть, с кем–то другим – нет?

Эта мысль свербит в голове всё время, пока я жму на газ.

Когда я наконец подъезжаю к школе, дыхание немного выравнивается. Снаружи нет ни скорой, ни пожарных машин. Значит, ничего ужасного. Или я просто хочу в это верить.

На стойке регистрации мне велят записаться в журнале, и я жду целую вечность, пока принтер медленно напечатает наклейку с моим именем. Я прилепляю её на грудь и иду по указателю к кабинету директора.

Там уже сидит Энцо – на одном из этих пластиковых стульев, рассчитанных, кажется, на мучение родителей. Он вскакивает, увидев меня.

– Они сказали подождать, пока ты не приедешь, – говорит он.

– Ты знаешь, что происходит? – спрашиваю я.

Он качает головой. И хоть он знает не больше моего, я чувствую облегчение, что он здесь. Энцо умеет быть обаятельным – вдруг это пригодится. Правда, на его ботинках столько грязи, что от входа тянется целая дорожка следов.

Мы садимся. Он постукивает ногой по полу. Через минуту его рука находит мою, и он сжимает мои пальцы.

– Уверена, ничего серьёзного, – говорю я, сама себе не веря.

– Я не видел скорой, – отвечает он. – Так что, наверное, нет.

– Может, опять из–за его джинсов? – пытаюсь пошутить. – У них тут строгие правила: никаких дыр.

– У него действительно слишком много дыр на джинсах, – кивает Энцо.

Он сжимает мою руку крепче. Мы оба знаем, что врём себе.

Наконец дверь открывается, и появляется директор Коркум – такая же, как я её помню: аккуратная, с короткой стрижкой, в белой рубашке и светло–коричневых брюках. Только без улыбки.

– Пожалуйста, входите, – говорит она.

Энцо быстро сжимает мою руку, и мы заходим следом за ней.

Нико сидит внутри. Когда я вижу его лицо, у меня вырывается всхлип. Под глазом расползается свежий синяк, воротник рубашки порван, а на брюках – пятна грязи.

– Как видите, Николас сегодня подрался на перемене, – спокойно сообщает директор.

Нико опускает голову. Даже не смотрит на нас. И правильно делает.

Не могу поверить. Мой сын – подрался? Он шалил, попадал в неловкие ситуации, но насилие – не его стиль.

– Кто начал драку? – спрашивает Энцо.

– Николас, – отвечает она, поджимая губы.

– Нико! – вырывается у меня. – Как ты мог?!

– Мне жаль, – бормочет он в порванный воротник.

– Почему? – спрашивает Энцо. – Из–за чего?

– Другой мальчик издевался над девочкой на площадке, – объясняет Коркум. – Это, конечно, неправильно, но реакция Николаса была совершенно неприемлемой. Он мог обратиться к учителю. Вместо этого ударил мальчика в нос.

Энцо наклоняется вперёд, глаза сверкают.

– То есть мой сын заступился за девочку, и теперь у него проблемы?

– Мистер Аккарди, – голос директора становится холодным. – У вашего сына проблемы, потому что он устроил драку на территории школы. Другой ребёнок сейчас в отделении неотложной помощи, возможно, с переломом носа.

Энцо фыркает.

– Я тоже как–то ломал нос, – говорит он, махнув рукой. – Ничего, до сих пор работает.

Мне становится не по себе.

Я надеялась, что Энцо вытащит нас из этой ситуации – своим обаянием, улыбкой, умением сгладить углы. Но, как назло, он делает всё только хуже. Не понимаю, что он себе воображает, но сейчас не время для геройства. Сейчас нужно каяться, склонить голову, говорить то, что от нас хотят услышать.

– Нам очень жаль, что так получилось, – говорю я директору, стараясь звучать как можно спокойнее. – Он обязательно будет наказан.

– Боюсь, что, учитывая обстоятельства, этого недостаточно, – отвечает Коркум. – Нам придётся отстранить Николаса до конца недели.

Эти слова бьют по мне сильнее, чем я ожидала. Я боялась этого с того самого момента, как увидела синяк на лице сына. Но когда она произносит «отстранить», внутри всё сжимается. Отстранён. Мой ребёнок. Как это вообще возможно? Что теперь – это останется в его досье? Колледжи узнают?

Нет, дело не в колледжах. Дело в том, что мой сын – мой Нико – ударил другого мальчика по лицу. Сознательно. Сильно. Он ведь уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что делает.

– Ладно, – коротко говорит Энцо. – Тогда мы пойдём домой.

Нико не поднимает на нас глаз, пока мы, опустив головы, выходим из школы. Стыдно до тошноты. У него никогда не было проблем с контролем – не больше, чем у любого ребёнка. Он не агрессивный, никогда не был. Даже в младенчестве не хватал меня за волосы. Нико – не жестокий мальчик. По крайней мере, раньше не был.

На парковке Энцо кладёт руку ему на плечо:

– Кто этот парень, с которым ты дрался?

– Кейден Руда, – бурчит Нико. – Он придурок.

– Неважно, что он придурок, – говорю я. – Это не повод лезть в драку.

– Я знаю, – тихо отвечает Нико.

– Твоя мать права, – соглашается Энцо, потом делает паузу и добавляет: – Но я не хочу, чтобы ты думал, будто заступаться за тех, кого обижают, – это плохо.

Нико поднимает глаза на отца. Тёмные, растерянные, блестящие.

– Энцо, – резко говорю я. – У Нико большие неприятности! Он ударил ребёнка по лицу!

– Ребёнка, который это заслужил.

– Мы этого не знаем! – парирую я.

Он смотрит на меня прищурившись:

– Мне кажется, ты как никто должна понимать, что значит заступиться за человека, попавшего в беду.

Он прав. Я знаю это слишком хорошо. Я всегда бросалась защищать других – и чем это закончилось? Тюрьмой. Десять лет жизни, которых не вернуть. Тогда я спасала подругу, но перешла грань. Энцо тоже умеет заступаться, но по–другому. Он всегда умнее, сдержаннее. Он не тот, кто окажется за решёткой.

Я когда–то надеялась, что Нико будет похож на него. А не на меня.

– Это было неправильно, – твёрдо говорю я. – Нико, ты наказан.

– Ладно, – тихо отвечает он.

– И домой поедешь со мной, – добавляю. – Без разговоров.

Не хочу, чтобы Энцо успел сказать ему, что он герой. Что правильно поступил, ударив кого–то. Нет. Так нельзя.

Нико идёт рядом, не глядя ни на меня, ни на отца. И не извиняется. Ни слова. Это на него не похоже. Он всегда извинялся. Всегда.

Когда все изменилось?

Похоже, мой сын взрослеет. И я не уверена, что мне нравится, кем он становится.

Глава 27.

После ужина я захожу проверить Нико, чтобы узнать всё ли у него в порядке. За столом он почти не произнёс ни слова, только возил еду по тарелке. Энцо же, как ни в чём не бывало, шутил и улыбался, будто ничего не произошло. Он, похоже, действительно считает, что наш сын не заслуживает наказания.

Когда я открываю дверь в комнату Нико, он сидит на кровати с комиксом в руках. Все гаджеты мы у него забрали, но книги и комиксы – его спасение. Его тёмные волосы взъерошены, на лице – усталость. Левый глаз уже посинел, а второй налит кровью. Я присаживаюсь на край кровати.