Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

– Отлично, – бросает Нико, глядя в сторону.

Меня тревожит его равнодушие. Почему он не плачет? Почему не просит прощения? Девятилетний ребёнок должен чувствовать вину, стыд – хоть что–то. А он просто… пуст. Холоден.

Я краем глаза смотрю на Энцо. Он молчит. Если бы я спросила, он бы, наверное, сказал: «Мальчики не должны плакать».

Что–то с ним не так.

– Какое у меня наказание? – спрашивает Нико, будто хочет побыстрее покончить с этим разговором.

– Ты выбыл из команды, – отвечает Энцо. – Так что бейсбола больше не будет.

Нико пожимает плечами.

– Ладно.

Энцо явно озадачен тем, как легко Нико отнёсся к запрету играть в бейсбол. Раньше они тренировались каждый день – Нико молил: «Когда папа вернётся домой? Нам надо тренироваться!». А теперь одно «ты вычеркнут из команды» – и это как будто никак не задело его.

– И никаких гаджетов в течение месяца, – добавляет Энцо.

Нико только кивает. Видно, он этого и ждал.

– Это всё? Можно идти? – спрашивает он.

– Да, – отвечает Энцо.

Он даже не моргает: вскакивает и стремглав бежит по лестнице в свою комнату, хлопает дверью – нелепо резкий жест для девятилетнего ребенка. Энцо остаётся смотреть на закрывшуюся дверь; на его лице – что–то непроницаемое. Он не выглядит радостным.

– Думаю, нам стоит подумать о терапии, – предлагаю я. – Найти хорошего терапевта, который поможет ему разложить эмоции по полочкам.

Он смотрит на меня так, словно я предложила сбросить сына с крыши, чтобы проверить, полетит ли он.

– Терапия? – переспросил он. – Нет–нет, это глупо. Ему это не нужно.

– Может помочь, – настаиваю я.

– Зачем? – разводит руками Энцо. – Он же просто мальчик. Это нормальное мальчишеское поведение. У нас в Италии дети дерутся – это закаляет. С Нико всё в порядке.

Я не могу убедить его в словесном поединке, когда он так стоит на своём, но боюсь: с Нико не всё в порядке. Меня пугает, что в нём смешались мои худшие страхи и тенденции моего мужа – комбинация, которая может крепко пойти не по тому пути.

Когда дети уснули и дом становится тихим, я сажусь за ноутбук и, не произнося вслух, вбиваю в поисковик: «Мой ребёнок – психопат?» Стыдно, глупо, но я не могу иначе – тревога не даёт уснуть.

Интернет предлагает тонны постов и списки симптомов. С каждой строкой мне становится хуже.

Отсутствие чувства вины. После того, как он ударил парня, Нико лишь сказал «мне жаль» как по привычке – а в голосе не было раскаяния. Он почти не извинился. Ложь. Он раньше всегда говорил нам, если что–то ломал. Но про разбитую вазу – ни слова, пока мы не начали допытываться. Мне кажется, он ещё что–то скрывает. Жестокость по отношению к животным. Что произошло с богомолом? Он говорил, что любит это насекомое, а потом слил его в унитаз. Эгоизм и агрессия. Что может быть более убедительным подтверждением, чем ударить ребёнка в живот просто из–за одного спорного решения судьи?

Энцо, возможно, и не видит трагедии в этих признаках. Я же вижу их – и пугаюсь. Боюсь ещё больше, когда думаю: а не унаследовал ли он от меня эту склонность к насилию? Я не считаю себя монстром, но я знаю, что случилось в моей жизни. И мне не хочется, чтобы моя история повторилась в сыне.

Я дам себе ночь, чтобы немного успокоиться, но бездействовать не собираюсь. Если моего ребёнка нужно спасать от самого себя – я спасу.

Глава 33.

Я возвращаюсь домой от автобусной остановки, когда из парадной двери выходит Сюзетт – забрать почту. Похоже, она собирается на показ дома: на ней ослепительный костюм с юбкой и красные туфли на таких высоких каблуках, что я бы точно упала лицом вниз, попробуй я пройти на таких хоть пару шагов. Её волосы уложены так идеально, что кажутся почти пластиковыми. Она машет мне рукой – я с трудом выдавливаю ответную улыбку. Честно говоря, меньше всего мне сейчас хочется разговоров с Сюзетт. Я даже подумываю ускорить шаг, пока она спускается по ступенькам, но она движется слишком быстро – и уже через секунду оказывается рядом.

– Милли! – звонко говорит она. – Как дела?

– Хорошо. А у тебя? – отвечаю я.

Пока Сюзетт машинально приглаживает волосы, я замечаю на её запястье браслет с бриллиантами, сверкающий на солнце. Он немного напоминает ожерелье, которое Марта пыталась у меня украсть, только этот, похоже, настоящий. Надеюсь, Сюзетт хранит его где–нибудь в сейфе.

– Красивый браслет, – отмечаю я.

– Спасибо, – она любуется им, чуть повернув запястье. – Подарок от одного очень дорогого мне человека. И мне очень нравится твой… – она окидывает меня взглядом, ищет, за что зацепиться, – …ты похудела? Лицо не такое опухшее.

Похоже, это максимум её любезности. К тому же я, кажется, ничуть не похудела. Всё такая же, как прежде – слегка одутловатая.

– Может быть, – только и говорю я.

– В общем, – продолжает она, – я хотела с тобой поговорить.

– Конечно, – отвечаю настороженно. – Что случилось?

Она ослепительно улыбается – белоснежно, почти неестественно. Интересно, у неё виниры?

– Вот в чём дело, – говорит она. – В день перед вывозом мусора вы могли бы выносить баки чуть позже вечером?

Я моргаю.

– Что ты имеешь в виду? Нико выносит мусор сразу после ужина.

– Именно, – кивает она. – А вы, ребята, ужинаете довольно рано. Так что, когда мы садимся за стол, ваш мусор уже стоит перед домом. И потом он там лежит весь вечер – с семи до самого утра. Честно говоря, Милли, это не очень эстетично.

– Ты говорила об этом Энцо? – спрашиваю я. Кажется, она чаще общается с ним, чем со мной.

– Он выглядит таким занятым. Не хотелось бы беспокоить его по пустякам.

– Понятно… – бурчу я.

– Тем более, мусор выносит Нико, верно? Дети – это, как я понимаю, больше твоя зона ответственности.

Сюзетт, похоже, застряла где–то в 50–х, где жёны отвечали за мусор и пироги. Но объяснять ей это мне не хочется.

– Хорошо, – говорю сквозь сжатые зубы. – Во сколько, по–твоему, он должен выносить мусор?

– Ну… не раньше одиннадцати, конечно.

– Ему в десять пора ложиться спать, – отвечаю я. – Ему девять лет.

– О, – она постукивает себя по подбородку, делая вид, что размышляет. – Тогда, может, ты сама вынесешь?

Она, наверное, шутит. Я уже почти готова сказать ей, куда именно можно отправить её мусорный бак, но в этот момент к нашему дому подъезжает грузовик. Из кабины выбирается мужчина с густыми усами и заметным брюшком – лицо перекошено недовольством. Мне требуется секунда, чтобы узнать в нём сантехника, приходившего несколько дней назад.

Я вызывала его, чтобы починить туалет на первом этаже, который протекал. Энцо уверял, что справится сам, и мы не нуждаемся в «дорогих мастерах», но после каждой его попытки смыв продолжал протекать. В итоге я просто вызвала специалиста – и даже не сказала Энцо. Пусть думает, что туалет починился чудом.

– Эй! – сантехник идёт прямо ко мне. – Я был здесь на днях, сделал свою работу, а ты выписала мне липовый чек!

Что?

– Я?.. – запинаюсь. Не понимаю, о чём он говорит. Я слежу за каждой копейкой, приходящей и уходящей с нашего счёта. Денег немного, но трёхсот долларов, которые я выписала ему, точно должно было хватить.

Сантехник – мужчина немаленький. Ростом под два метра, он нависает надо мной, и я невольно отступаю на шаг, когда он подходит ближе.

– Ну и ну, леди! – рычит он.

Сюзетт, похоже, забавляет вся эта сцена. Почему она просто не уйдёт домой? От её присутствия всё становится более неловким.

– Мне очень жаль, – говорю я, чувствуя, как щеки заливает жар. – Я думала, на счёте достаточно средств, чтобы всё покрыть. Вы… принимаете кредитные карты?

– Нет, – он почти плюёт мне в лицо. – Я же говорил, когда чинил туалет: только наличные или чек. А теперь – только наличные.

Отлично. У меня с собой, если повезёт, долларов сорок, не больше. Энцо на работе, и у него тоже вряд ли есть такие деньги.