Возвращение домой - Пирс Блейк

Она привезла сюда отца, чтобы убить, и теперь дошла до точки невозврата. Огромная ее часть хотела позвонить Хлое и все рассказать. По меньшей мере ей хотелось, чтобы сестра знала: с ней все в порядке. Она считала, что должна Хлое хотя бы это.

Да и… то, что она только что сделала, касалось их обеих. Для Даниэль это означало, что ей, скорее всего, уже не вырваться из случившегося… что расплачиваться придется до конца жизни. Но для Хлои все будет иначе. Там будет совсем другая травма – она проживет оставшуюся жизнь, пытаясь понять, почему сестра на такое пошла.

Даниэль ненавидела, что скучает по Хлое. Она прожила почти десять лет без сестры – и вроде бы справлялась. Только вот вроде бы – это, мягко говоря, натяжка. Все эти годы она просто выживала, и ничего больше.

Она сделала последнюю затяжку, уронила сигарету на землю и растоптала. Вкус ей был противен, но эта привычная горечь почему-то казалась уместной. За последние сутки с небольшим она выкурила полпачки; это помогало ей успокаиваться, но одновременно убеждало: когда она закончит то, что должна сделать, вернуться к этой зависимости по-настоящему уже не получится.

Когда она вошла обратно на бойню, это было словно шагнуть в другой мир. Может, в один из тех постапокалиптических миров, что сейчас так популярны по телевизору. В какой-то момент в прошлом офисную часть скотобойни снесли и увезли по кускам; на дальнем краю поля виднелись обломки бетона и ржавого железа, почти поглощённые густой, упрямой зеленью. Остался лишь большой бетонный прямоугольник, где и происходил забой. На полу тянулись пятна, все – к ржавым металлическим решёткам в полу. Даже в своём нынешнем состоянии Даниэль не могла представить, что за вещи проходили сквозь эти решётки, просеиваясь вниз.

Она пересекла то, что про себя называла «убойным полом», и направилась в одну из двух больших камер в глубине здания. От убойного пола их отделяла лишь невысокая перегородка, так что получались отдельные помещения с лёгким выходом на площадку.

Внутри этой комнаты Эйден Файн висел, удерживаемый за поднятые руки верёвкой, которая была закреплена на металлической направляющей под потолком. Даниэль предположила, что когда-то эти рельсы и верёвки использовали, чтобы привязывать свиней и медленно подводить их к смерти. Теперь же они удерживали на месте её отца. Руки у него были подняты почти строго вертикально, верёвка туго стягивала запястья.

– Даниэль, – сказал он. – Пожалуйста… подумай. Тебе не обязательно это делать. – Голос у него был надсадный и сухой. По крайней мере, он уже не плакал. Господи, как же она ненавидела его плач – там, когда они пересекали границу Техаса: рыдания из багажника пробивались даже сквозь её громкую музыку.

– Опять это? – спросила она. Она села на низкую стопку старых деревянных поддонов, сваленных в дальнем углу. Посмотрела на отца, осознала, что сделала это с ним она, и задумалась, в какого чудовища превращается.

– Даниэль, я…

– Ты что?

– Прости.

Она подошла ближе и заглянула ему в глаза. Ему было больно – из-за того, как руки тянули вверх, – и он явно был измотан. Ступни твёрдо стояли на полу, но угол, в который его заставляли выворачивать плечи, наверняка делал всё тело адски ломким.

– За что прости? – спросила Даниэль.

Он будто задумался. Она успела подумать, не решается ли он наконец признаться во всех своих преступлениях. Но в конце концов он не сказал ничего. Даниэль нахмурилась, кивнула и прошла к стене, где у неё стоял маленький пластиковый пакет из супермаркета. Внутри были бутылки воды и крекеры. Она открутила крышку у одной бутылки и подошла к нему.

– Открой, – сказала она.

Он прищурился, и на миг ей показалось, что в его взгляде мелькнул гнев. Но тот быстро сменился какой-то глухой, бессильной покорностью, и он раскрыл рот – впервые за более чем сутки, чтобы глотнуть воды.

Она медленно лила ему в рот, а он жадно глотал. Она продолжала, пока он не начал захлёбываться и кашлять. Закончив, Даниэль закрутила крышку и вернулась на свою стопку поддонов.

– Чего ты хочешь? – спросил Эйден. – Я не знаю, что ты, по-твоему, я сделал, но…

– Давай не будем прикидываться дурочкой, пап. Ты к этому давно шёл. Я знаю, тебе сердце рвёт оттого, что я больше не та восьмилетняя девчонка, которую можно запугать и помыкать. Наверное, больно понимать, что ты больше не можешь нависать надо мной. Господи… да я бы всё отдала, чтобы тогда иметь возможность сделать с тобой это…

– Это из-за твоей матери? – в его голосе прозвучало почти удивление, и от этого Даниэль взбесилась ещё сильнее.

– Отчасти. В основном. Мы знаем, пап. Мы видели дневник.

– Какой дневник?

Даниэль медленно поднялась со своего сиденья из поддонов, подошла к нему и со всей силы влепила пощёчину. Его тело качнуло от удара, верёвка и балка над головой жалобно скрипнули.

– Попробуй ещё раз, – сказала она.

Эйден Файн оглядел пустую комнату, ошарашенный, и явно пытался придумать какую-нибудь чушь, чтобы её успокоить.

– Не утруждайся, – сказала она. – Мне нужна правда. Дневник у нас, и мы его прочли. Мы знаем, пап. Мы знаем всё.

Она смотрела, как его глаза пытаются сфокусироваться на её лице. Она видела, как в нём одна за другой вспыхивают эмоции – от злости к страху, от страха к обиде. В конце концов он выбрал беспомощность.

– Пожалуйста, Даниэль. Подумай хорошенько.

– Я уже подумала, – сказала она, отворачиваясь. – Может, даже слишком хорошо.

Она вернулась к пластиковому пакету и достала ещё две вещи: чистую тряпку из мастерской и мамин дневник. Положила дневник на стопку поддонов и понесла тряпку к отцу. Медленно прижала её к его рту и туго вдавила. Выбрав слабину, завязала сзади на затылке, получился грубый, но действенный кляп.

Потом она вернулась к поддонам, села и раскрыла дневник.

– С чего начнём? – спросила она. – С тех мест, где мама почти не сомневалась, что ты трахал другую женщину в её постели – Рутанну Карвайл, если ты вдруг забыл, – или с того, как она по-настоящему боялась, что ты её убьёшь?

Ей доставляло огромное удовольствие глухое мычание, которое отец издавал через кляп. От этого ей казалось, что план всё-таки сработает. Телефон она выкинула, швырнула в окно где-то в сельской Вирджинии. Машина стояла за старой бойней, спрятанная в зарослях – там, где, как она предполагала, когда-то разворачивались грузовики с доставкой.

Теперь она была почти невидимкой. У неё был магнитофон, чтобы записать его признания, и пистолет, чтобы пустить пулю ему между глаз. Она не питала иллюзий, будто он просто возьмёт и всё признает, – и это её устраивало. Она не возражала заставить его попотеть. Вопрос был лишь в том, как долго ей хватит терпения.

Она начала читать. Делала это нарочито ласково, будто рассказывает малышу сказку на ночь. Она наблюдала за ним, пытаясь понять, заставляют ли слова его ёрзать. Да, она хотела, чтобы ему было больно; она могла это признать. Но вместе с тем её мучило другое: не зашла ли она слишком далеко – не шагнула ли она настолько за пределы здравого смысла, что пути назад уже нет.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Когда Хлоя пришла в кабинет Джонсона, она вошла и увидела, что Роудс уже там. Та, похоже, только что села и всё ещё устраивалась в печально известных неудобных гостевых стульях по стороне для посетителей, напротив его стола. Она бросила на Хлою довольно воодушевлённый взгляд – и Хлое сразу стало легче вписаться в обстановку. Ей пришлось напомнить себе: если бы она сейчас не увязла по колено в собственной личной драме, она бы радовалась до чёртиков, что её вызвали по делу, которое явно считалось первоочередным.

Хлоя заняла второй стул рядом с Роудс. Джонсон на другой стороне стола кивнул ей с признательностью, продолжая набивать последние слова на своём ноутбуке «Макбук». Тяжело вздохнув и нарочито сутулив плечи, он откинулся на спинку кресла и посмотрел на них.