Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

У меня нет с собой никакого пальто, но надеюсь, он слишком пьян, чтобы это заметить. Мне просто нужно увидеть Марту. Подтвердить рассказ Энцо. Убедиться, что он сказал правду.

– Пальто можешь оставить себе, – бурчит мужчина. – Эта стерва меня на прошлой неделе бросила. После всего, что я для неё сделал…

Он кашляет, грубо, надсадно, и я невольно делаю шаг назад.

– Вы хотите сказать, что она съехала? – спрашиваю я.

– А ты её где–нибудь видишь? – ворчит он. – Если увидишь, передай: пусть приползёт на коленях, когда захочет обратно!

Дверь хлопает перед моим лицом.

Ради Марты – где бы она сейчас ни была – я надеюсь, она никогда не вернётся. Надеюсь, ушла навсегда.

Я возвращаюсь к машине – к счастью, её не успели угнать за эти две минуты. Но шаг мой теперь стал чуть легче. Я не была уверена в рассказе Энцо о Марте, но теперь он, похоже, подтверждается. Если бы Энцо действительно приехал сюда, он бы встревожился. А если бы Марта открыла дверь со следами побоев, он не смог бы уйти, не попытавшись помочь. Он помогает нуждающимся, потому что он не смог спасти сестру. И это преследует его последние двадцать лет.

Его стремление помогать женщинам в беде – то, за что я всегда его любила. И то, что я в нём разделяю.

Я хочу ему верить. Я так хочу верить своему мужу.

Глава 56.

Полиция обыскивала наш дом несколько часов. Когда они ушли, дом выглядел так, будто тут прошёл ураган: всё вверх дном, повсюду следы перчаток, опрокинутые вещи, разбросанная посуда. Мы с Энцо молча убираем – никаких обвинений, только аккуратный, механический ритм работы: подмести, сложить, убрать на место. Никто из нас сегодня не работал – я взяла выходной, он тоже – так что нам предстояло вернуть порядок в доме до прихода детей. Мне не хотелось, чтобы они увидели этот беспорядок и испугались.

Пока я подметала осколки с кухонного пола, выпалила вопрос, который давно вертелся у меня на языке:

– Энцо, ты говорил Сюзетт, что мы поженились из–за беременности? – резко спросила я.

Он застыл и сжал полотенце в руке.

– Что? – переспросил он.

– Ты сказал ей, что я «залетела»? – я не скрывала раздражения.

Он потёр подбородок.

– Нет. Я ей этого не говорил. Зачем мне это говорить? – ответил он сухо. – А когда ты с ней об этом говорила?

Я промолчала. Не могла сказать, что прошлой ночью лазила у них в саду с фонариком – он бы взбесился.

– Я просто спросила, – отвечаю уклончиво.

– Милли, – он нахмурился, – я никому не рассказываю о наших делах.

Его уверенность слегка успокоила, но сомнение не уходило. Вдруг в словах Сюзетт есть доля правды?

Тут зазвонил телефон. Номер – 718, островная линия. На том конце голос Сесилии – ровный, деловой, такой же, каким я слышала его вчера. Я выдохнула. Она – мой единственный тёплый бозон в этой истории.

– Привет, Сесилия, – говорю я. – Ты слышала про обыск в нашем доме?

– Да, – отвечает она. – Я сегодня говорила с Энцо. Он не в восторге.

– Они нашли что–то? – спросила я, не выдержав.

Пауза. Я поняла: сейчас она скажет именно то, чего больше всего боялась.

– Они нашли, – произнесла она тихо. – Мне удалось узнать от одного знакомого. Они сейчас проводят анализы. По их словам, это «верный шанс».

Мир перевернулся. Я даже не вспомнила сегодня о футболке, о которой еще вчера думала. В голове моментально возникла она: окровавленная, выброшенная где–нибудь на задворках. Если полиция действительно нашла что–то связанное с Джонатаном и это «верный шанс», значит, на нас давит не просто подозрение – у них есть улика, которая может повлиять на ход дела.

– Энцо знает? – выдала я почти шёпотом.

– Да, – сказала Сесилия. – Я только что разговаривала с ним. Но он, похоже, не планировал тебе говорить. Можешь держать это в секрете? – голос у неё стал строже. – Я не должна была говорить, но скажу: если будет ордер на арест – я сразу позвоню.

Она звучала уверенно. И это было единственное, что сейчас спасало меня от паники: её спокойствие и то, что у нас есть кто–то, кто будет сражаться за нас.

– Ты мне веришь? – спросила она тихо, как будто спрашивала не о юридической поддержке, а о чём–то более личном.

– Да, – я ответила неуверенно. – Я верю тебе.

Но вместе с доверием пришёл и ужас: а что, если у Энцо действительно был роман с Сюзетт? А что, если он убил Джонатана? Что я скажу детям, если его арестуют? Как объяснить Аде и Нико, что их отец – фигура из криминальных заголовков? От этой мысли у меня даже в горле пересохло.

– Милли, – твёрдо сказала Сесилия. – Мы со всем разберёмся. Обещаю. Ты мне веришь?

– Но… – выдавила я из себя. – А что, если…

Я даже не смогла закончить предложение. Впрочем, я и не знала, что сказать дальше.

А что, если у моего мужа действительно был роман с Сюзетт Лоуэлл? А что, если Энцо правда убил Джонатана Лоуэлла? А если его посадят? Что тогда? Что я скажу детям?

– Милли, – произнесла Сесилия тем спокойным, уверенным голосом, который заставлял меня верить ей. – Ты должна мне доверять. Я верю тебе. И Энцо. Мы справимся.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Я тебе доверяю.

Но как именно мы «справимся»? Если полиция нашла ту футболку, пропитанную кровью Джонатана, – Энцо в серьёзной беде. Я могу лишь надеяться, что он избавился от неё. Что спрятал её так, чтобы полиция ее никогда не нашла.

Мне даже в голову не приходит мысль о том, что нашли не футболку. Что нашли что–то гораздо хуже.

Глава 57.

Я не рассказываю Энцо о разговоре с Сесилией. Честно говоря, мне страшно говорить с ним об этом. Каждый раз, когда он заходит на кухню помочь накрыть на стол, я открываю рот – и снова закрываю. Кажется, что стоит только начать разговор, как всё ужасное, что надвигается, станет реальностью.

Когда дети возвращаются домой, мы делаем вид, будто всё в порядке. Будто наш дом не переворачивали вверх дном полицейские, искавшие улики убийства. Если есть хоть малейшая вероятность, что Энцо скоро арестуют, то тем более нужно цепляться за нормальную жизнь – пока она ещё есть у нас.

Энцо даже умудряется выманить Нико на задний двор поиграть в бейсбол – впервые после того самого инцидента в детской лиге. И вечером он задерживается с детьми дольше обычного. Я хотела отпустить его первым, но, когда он уже полчаса возится с Адой, решаю зайти к Нико. Уже поздно, пора бы ему спать.

Когда я открываю дверь, он сидит в постели с комиксом. Вольер, где раньше жил Малыш Киви, всё ещё стоит у кровати – пустой.

– Пора спать, – говорю я и аккуратно забираю у него комикс, кладу на стол. – Давай, глазки закрывай.

– Я не устал.

– Держу пари, устал больше, чем думаешь.

– Держу пари, что нет.

Но он всё же послушно кладёт голову на подушку. Я выключаю свет – только лунный луч падает из окна, и его глаза в нём будто светятся.

– Мама? – тихо говорит он.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Да?

– Как ты думаешь… Если человек делает что–то плохое, это делает его плохим?

– Ну… а что за «плохое»? – спрашиваю я.

Глаза Нико расширяются.

– Это… действительно плохое.

Должно быть, он думает об отце. После сегодняшнего утра, когда полиция окружила наш дом, как он вообще мог думать о чём–то другом? Что он почувствует, если Энцо арестуют?

Он ждёт ответа. А я… Я слишком хорошо знаю, что значит совершать плохие поступки. Я их совершала. Не один раз. Я убила человека. Не одного. Но Нико этого не знает. Мы скрываем это от детей. Когда–нибудь они узнают – и, возможно, возненавидят меня.

– Я думаю, – говорю я наконец, – человек может делать плохие вещи и при этом оставаться хорошим. Если он делает их ради чего–то правильного.

– Можно делать плохое ради хорошего?

– Конечно. Мы ведь оба знаем, что врать – это плохо, да?