Зверь внутри - Хаммер Лотте

Для наглядности она провела своей морщинистой рукой по горлу. Графиня покачала головой и, наверное, в пятый раз задала тот же вопрос:

— Но как насчет Тора Грана? Вы ведь обещали рассказать о Торе Гране. Мы, собственно, за этим и пришли.

— До него я еще дойду, ведь все в нашем мире взаимосвязано. Я, ей-богу, могу о нем много чего рассказать, и вам это, будьте уверены, пригодится!

И она продолжила все в том же духе. Покончив с Берия, она перешла к Александре Коллонтай, с которой встречалась в Стокгольме в годы войны. Затем наступила очередь Рикарда Йенсена, кочегара, который обвинил в ренегатстве председателя партии задолго до того, как тот действительно стал ренегатом.

После часа топтания на месте местный инспектор уголовной полиции выбросил на ринг белое полотенце. Перед уходом он пробормотал себе под нос, что в свое время был клиентом больничной кассы вместе с Виви Бак [28], самой Виви Бак. И кроме того, ходил по-большому в том же туалете, что и принц Иоаким. Дорогу к двери он нашел сам.

А Графиня осталась. Старуха была просто снобом на свой собственный красный манер. К тому же Графиня вспомнила, что может предложить ей историю в ее духе, которая наверняка понравится собеседнице, особенно, если согласно доброй коммунистической традиции, слегка подтасовать факты. Она решительно прервала хозяйку дома:

— А мой дед знал Димитрова.

Старуха остановила свой монолог и подозрительно на нее поглядела.

— Того самого Димитрова? Председателя Коминтерна?

— Именно. Георгия Димитрова собственной персоной.

Это имя Графиня запомнила с детских лет. Соседи в их доме, болгары — приятная пожилая семейная пара, — дарили маленьким девочкам конфеты, угощали соком и рассказывали всякие истории о большом мире на смешном ломаном датском. А еще так яростно проклинали Георгия Димитрова, что имя это засело у нее в голове на последующие сорок лет. Старуха заинтересовалась:

— Выкладывайте!

— Ну нет, сперва вы выкладывайте, что знаете о Торе Гране, и только о нем, если вы, разумеется, вообще что-то о нем знаете. А потом я расскажу о председателе комитета.

Старуха задумалась, по-прежнему глядя на нее с недоверием:

— Председатель Коминтерна. Он был председателем Коминтерна.

— Да-да, конечно, Коминтерна! Это ведь каждому известно.

И старуха сдалась:

— Я ведь по профессии обувщик и в начале шестидесятых работала у отца Тора Грана, обувного фабриканта и биржевого спекулянта. Была председателем профкома, а на фабрике больше ста человек работали, мне хлопот хватало. Дом фабриканта находился рядом с фабрикой, и мы наблюдали, как рос сынуля. Дрянной, надутый пацан, а когда пришло время, оказалось, что он использует руки не по значению. Так все и продолжалось. Но мы-то знали, как с этим щенком обращаться. А вот двум маленьким дочкам садовника пришлось гораздо хуже. Вы ведь об этом хотели услышать, не так ли?

Графиня подтвердила, не будучи уверенной, что старуха не фантазирует, и решила сперва убедиться, насколько эти небылицы соответствуют ее ожиданиям.

— До поры до времени ему все сходило с рук, пока наконец однажды его в буквальном смысле слова не застали со спущенными штанами. Вот тогда и разгорелся скандал. Садовник любил своих детей, он стал грозить, что заявит в полицию, но старику удалось его уговорить, и они решили дело полюбовно. Что случилось, то случилось, а девочкам все-таки лучше было остаться с приличной суммой денег, хотя, конечно, молодого подлеца следовало бы засадить за решетку. Я, собственно, и вела переговоры, по просьбе садовника. Вы понимаете?

— Да-да, конечно. Продолжайте.

— Фабрикант был, разумеется, проклятым капиталистом, но при этом и честным человеком. В общем, пришлось ему очень глубоко залезть в карман, доложу я вам. Восемьдесят тысяч крон каждому ребенку и дополнительно двадцать тысяч на покупку нового дома для всей семьи на Бронхольме. По тем временам огромные деньжищи, но насколько мне известно, девочки окончательно так в прежнее состояние и не вернулись, уж не знаю, в какой мере эти деньги помогли. Ну а что до сынишки, отец ему как следует всыпал и отправил в школу в Англии. Наказание было одним из пунктов договора, но этот пункт оказался самым легким для исполнения.

Рассказ Графиню не убедил. С одной стороны, речь шла о событиях сорокалетней давности, с другой — достоверность его осталась для Графини городом в России [29], вернее в Советском Союзе, а добыть сведения из первоисточника представлялось весьма непростым делом. В то же время она чувствовала, что старый борец за коммунистические идеалы о чем-то умалчивает, и решила рискнуть:

— Но ведь вы, конечно, рассказывали об этом товарищам по партии. И когда Тор Гран вернулся из Англии…

До конца она не договорила. Старуха ответила уклончиво:

— Да, он временами оказывал нам кое-какие услуги. Кажется.

— А когда партия распалась, он продолжал оказывать услуги вам?

Старуха чуть не задохнулась от ярости и прошипела:

— Партия жива! Партия будет жить вечно! А кроме всего прочего, денег у него хватало, у него ведь проектная мастерская в собственности!

— Сколько?

Ответа Графине пришлось немного подождать.

— По-разному бывало, от пары сотен до пятисот приносил.

Графине удалось скрыть изумление.

— Он что, вас дома навещал?

Собеседница показала на вазу, стоявшую на этажерке тикового дерева.

Графиня взяла вазу, дешевую вазу с изображением трех граций в греческом стиле, потрясла ее и услышала какие-то металлические звуки.

— Так что же охраняют ваши три грации?

Старуха фыркнула:

— При чем тут грации? Вы вазу переверните!

Графиня подчинилась — и из вазы выпал ключ.

— Ну и что теперь?

— Под постелью старый деревянный ящик с гарнитурой, мне самой его не вытащить.

Графиня его вытащила и с нетерпением открыла. Сверху лежал самодельный буклет, рекламирующий трехнедельный отпуск в Чанг Мани в Таиланде. На двух страницах расположились фотографии детей с азиатскими чертами лица.

Они были пронумерованы.

Взгляд Графини на мгновение задержался на лице мальчика в правом верхнем углу. Она с трудом оторвала от него взгляд, хотя ничего особенного по сравнению с лицами других детей в нем не наблюдалось. Обычный улыбающийся пацаненок с белыми зубами и чересчур детским личиком.

Старуха повернулась к ящику спиной.

— Если он там какие-то свинские вещи хранил, я за это ответственности не несу. Расскажите-ка мне лучше о Димитрове. Как ваш дед с ним познакомился?

— Я начну с того, что расскажу, как обращались с узниками в одной болгарской тюрьме в 1946 году. Я об этом кое-что слышала, а потом мы подробнее поговорим о содержимом ящика. Но сперва мне надо позвонить.

Хозяйка фыркнула, Графиня позвонила, и Конрад Симонсен поставил недостававшую галочку.

Глава 46

Полина Берг впервые в жизни отправилась на гандбольный матч. Она пришла заранее и с любопытством наблюдала, как зал постепенно заполняется исполненными надежды болельщиками. Вокруг нее болтали в основном о гандболе, но и об опубликованных снимках тоже, и некоторые гневные реплики долетали до ее ушей. Таких жалеть нечего; они получили по заслугам; наконец-то найден способ, как бороться с этим свинством; здорово видеть, как эти звери болтаются в петле; мочить других ублюдков.

Она почувствовала себя чужой среди этой агрессивной публики, совершенно не похожей на ту, что ходит на балет или танцы. Один внешний вид зрителей наводил на нее ужас. Три женщины, сидевшие на ряд выше, намалевали у себя на лицах какие-то воинственные символы и в своих кричащих клубных майках и с такими же шарфами на шее походили скорее на богинь мести, нежели на спортивных болельщиков. Слева от нее развалился потный здоровяк, выкатив на колени необъятное брюхо. Он свернул программку трубочкой и похлопывал ею по бедрам — просто чтобы пошуметь. Полине он напомнил каменщика. Место справа долго пустовало, но в последний момент туда приземлился тощий дылда, обернулся и шепеляво с ней поздоровался. Полина выжала из себя улыбку.