После того как Мариану похитили, я испугалась, что тоже могу исчезнуть с лица земли – что меня может украсть какое-нибудь чудовище, прячущееся в темноте. Но время шло, и мало-помалу я начала понимать, что это чудовище – вовсе не человек, а ящики пива и пустые бутылки из-под рома. А также те наркотики, которые мой отец предпочитал в данный момент. Потому что в конечном счете Альберто Руис мог только так жить в согласии с самим собой. Ему необходимо было стереть, уничтожить того человека, которым он был, – того, каким он был раньше. Того, который был моим папой.
Мне было бы очень легко последовать за ним по этой мерзкой кривой дорожке, но каким-то чудом я открыла в своем мрачном унылом мирке лучик света – живопись. И мне это понравилось. У меня хорошо получалось – хотя и не в традиционном смысле. В отличие от других художников моя страсть к живописи родилась не в каком-нибудь душном музее, а выросла и развилась на грязных крутых улицах, заваленных мусором, усеянных разбитыми и сломанными машинами и населенных сломленными людьми. Вдохновение пришло ко мне прямо там, где я жила, и к тринадцати годам меня в любой час можно было увидеть в городе с баллончиками красок всех цветов радуги, которыми был набит мой купленный на распродаже излишков военного имущества армейский вещмешок. Я работала, создавая огромные муралы на торцевых стенах грязных обветшалых зданий баррио, что по-испански значит «район».
Поначалу меня нервировало внимание, с которым за мной наблюдали члены уличных банд и торговцы наркотиками, оккупировавшие все углы. Они смотрели, как я работаю, сперва с подозрением, затем с любопытством. Под их взглядами я превращала бетонную стену какого-нибудь заброшенного здания в изображение множества прямоугольных геометрических тел и линий. Если смотреть на них с расстояния, они становились точной копией Ла Перлы с ее розовыми, голубыми и желтыми домами с их ставнями, балконами и тенями дверных проемов.
В конце концов я стала своего рода источником развлечений, скрашивающих скуку в нашем и других баррио. Вскоре вокруг меня начали собираться небольшие группы людей, наблюдающих, как я работаю, – и даже спешащих помочь мне передвинуть лестницу, которую я таскала с собой по всему городу. И я перестала нервничать из-за их присутствия – и, как это ни парадоксально, начала чувствовать себя в большей безопасности под их присмотром, а также потому, что вследствие этого могла благополучно возвращаться домой, когда было уже поздно и темно. На протяжении всего этого времени мой отец торчал в каком-нибудь дешевом баре, где соглашались его терпеть. Часто кто-то из членов банд или торговцев наркотиками, сжалившись, помогал мне поднять отца с тротуара и довести до кровати, чтобы он мог проспаться.
Именно так, как ни трудно в это поверить, я и познакомилась с Матео, мужчиной, который сейчас спит рядом со мной, моим мужем. Он был тогда мелким воришкой и собирался стать торговцем наркотиками. По его словам, я заставила его измениться. Но, по правде сказать, это сделала любовь. Она изменила нас обоих. Теперь он помогает таким же ребятам, каким был сам, в качестве социального работника, специализирующегося на оказании помощи молодежи из групп риска.
Должно быть, он чувствует, что я думаю о нем, – каким-то необъяснимым образом у него это часто получается, – потому что он поворачивается и, прищурившись, смотрит на меня.
– ¿Todavía nada? [10] – спрашивает он по-испански.
– Да, по-прежнему ничего, – отвечаю по-английски.
Матео приподнимается на локте и сексуально вскидывает темную бровь.
– О, теперь мы практикуемся в английском? – вопрошает он, тоже перейдя на этот язык.
Я пожимаю плечами.
– Как знать… Возможно, скоро он мне понадобится.
– Ты хочешь сказать, если она ответит на твое сообщение?
Кладу телефон на прикроватную тумбочку экраном вниз, затем ложусь на кровать рядом с ним.
– Жаль, что я не могу отменить свое ожидание.
Вижу участие на его лице даже в темной спальне.
– Почему? Исабель, mi amor [11], ведь ты ждала этого дня все то время, что я тебя знаю. И вот этот день настал. Ты нашла ее! Ты наконец нашла свою младшую сестру!
В моем ответе куда меньше энтузиазма.
– Да, но действительно ли я нашла ее? – спрашиваю я, как будто он может знать ответ. – Что, если я ошибаюсь? Что, если она не Мариана?
– А кем еще она может быть с таким набором генов? У Альберто и Росарио что, были и другие дети, о которых ты ничего не знаешь?
– Разумеется, нет…
– Хорошо, понятно, в этом уведомлении, которое ты получила, говорится, что эта женщина… ¿como se llama? [12]
– Габриэлла, отвечаю я. – Габриэлла Ди Марко.
– Итальянка? – Матео фыркает. – Выходит, ее похитили итальянцы? – недоверчиво вопрошает он, как будто это самая нелепая вещь, которую ему когда-либо приходилось слышать.
Я прыскаю, потому что просто не могу удержаться.
– Да, Матео. Папа Иоанн Павел Второй умыкнул ее с улиц старой части Сан-Хуана и увез на своем папамобиле.
– Тоже мне. – Он небрежно машет рукой. – Эта штука ездит со скоростью где-то десять миль в час, так что быстро смыться не получится.
Я грожу ему пальцем.
– Нет, папамобиль может развивать скорость до ста шестидесяти миль в час.
– В самом деле?
Я киваю:
– В самом деле. Думаю, папа римский должен иметь возможность передвигаться быстрее, чем дьявол.
Сдавленно смеясь, он прижимает меня к себе, так что моя голова оказывается на его груди, и я слышу тихое, приглушенное биение его сердца.
– Dígame [13], – тихо говорит он.
Он хочет, чтобы я рассказала ему об этой девушке, которую я, вероятно, спугнула. Я ничего не могла с собой поделать – после пяти лет работы с «ГенТим» и бесчисленных уведомлений, присылаемых мне всякий раз, когда часть генов моей ДНК совпадала с генами одной из десятков моих кузин, у меня не было причин ожидать, что на этот раз все окажется по-другому.
– Когда я получила это уведомление, – медленно начинаю я, излагая Матео эту историю, наверное, уже в четвертый раз, – я подумала, что речь идет о моей тете Ане Марии или о моей кузине Оливии – они обе присоединились к этому проекту несколько недель назад. Но потом я не могла поверить своим глазам, когда увидела, насколько велика степень совпадения наших ДНК. Пятьдесят процентов! Я перечитала это раз десять, чтобы удостовериться.
– И это значит, что она твоя полнородная сестра, верно?
– Да. И… в ее профиле сказано, что ей двадцать пять лет – что соответствует теперешнему возрасту Марианы, – но не упомянута дата ее рождения. – Я качаю головой. – Не знаю. Эти лаборатории, устанавливающие родство по ДНК, иногда делают ошибки, не так ли?
Чувствую, как он пожимает плечами.
– Не знаю. Думаю, такое бывает нечасто. К тому же до сих пор эта компания ни разу не выдала тебе такого совпадения, которое оказалось бы ложным, разве не так? Твои кузины – это твои кузины, не отвертишься.
– Да, все так.
– И… там была ее фотография?
Этого я ему не говорила.
– Да.
– И… как?
– Я увеличила ее фото настолько, насколько было возможно, чтобы не возникло искажений, и, насколько я могу понять, цвет глаз у нее такой же. Я думаю… трудно быть уверенной, если ты имеешь дело с фотографией. Но, если бы я встретилась с ней, я бы смогла сказать точно. Я знаю, что узнала бы ее, если бы увидела вживую.
Тьфу, мой голос звучит так отчаянно, что это слышу даже я сама. Выглядит жалко, потому что я пытаюсь убедить не его – я пытаюсь убедить себя саму.
Какое-то время Матео молчит, уставясь в потолок. Затем смотрит на меня с таким же выражением, которое было на его лице в тот день, когда я познакомилась с ним. В тот день, когда я поняла, что выйду за него замуж.
