Зверь внутри - Хаммер Лотте

Они подошли к краю поля, где низкая каменная ограда, заросшая хилым орешником и кустами терновника, преградила им путь к лугу, спускавшемуся к озеру. Они продрались сквозь заросли и взобрались на стену. Эрик Мёрк наслаждался видом на лес, который тихо горел всеми краскам осени, отражаясь в серо-голубом зеркале воды.

— Эх, как здесь, наверное, здорово жить!

Он спрыгнул на землю и собрался было пойти лугом, но фермер его остановил:

— Этим путем не пройти, рискуешь так увязнуть, что мне тебя трактором придется вытаскивать.

Стиг повел его по тропинке, вытоптанной скотом вдоль ограды. Эрик спросил:

— Ну и как допрос проходил? Теперь твоя очередь рассказывать.

— Меня в кутузке почти сутки продержали, но в первые часы ничего особенного не происходило. Время от времени вызывали на короткий допрос, причем разные дознаватели, но обвинения мне никто не предъявлял.

— Ну еще чего, в чем они могут тебя обвинить? В том, что ты разжег костер на собственном поле?

— Наверняка они и сами это понимали. Но, с другой стороны… нет сомнений, что им очень хотелось оставить меня за решеткой. В общем, я просидел там почти двадцать четыре часа, которые полагались по закону. А в конце из Копенгагена приехал инспектор уголовной полиции Арне Педерсен. Он был весьма мил, но в то же время и более опасен, чем остальные. Больше всего его интересовало, что я сделал с деньгами, ну, то есть с теми, которые мне якобы заплатил незнакомец.

— И что ты ответил?

— Что передал их в благотворительный фонд, что в каком-то смысле соответствует истине. Он особо в это дело не вникал, но меня, как тебе известно, завтра снова на допрос вызывают, теперь уже в Копенгаген.

— Да, я знаю и позабочусь, чтобы журналисты при этом присутствовали. Это не сложно, но тебе по-прежнему нельзя вдаваться в детали, зато можешь сделать рекламу моему интервью с тобой в будущий четверг.

— Сказать что-нибудь типа «Кликните на ViHaderDem [30].dk в четверг вечером, если хотите узнать больше»?

Стиг Оге Торсен хихикнул — в отличие от Эрика Мёрка, считавшего рекламу делом серьезным.

— Ну да, что-то в этом роде. Мы ведь и сами анонсируем его по полной программе. Еще что?

— В сущности, больше ничего. А нет, я тут письмо от Хелле получил, ну, то есть настоящее письмо, по почте. Она пишет, ей совсем худо, ну, ты знаешь, эти ночи, когда ей дядюшка мерещится и все такое прочее. Так что вчера вечером я ей позвонил из телефонной будки, она была сильно пьяна, и голос такой грустный… тем не менее передавала тебе привет. И Ползунку, на случай, если я его увижу. А я надеюсь, что этого не произойдет.

Эрик Мёрк поспешно ответил:

— И не увидишь. Он через пару дней смоется в Германию.

— А почему он до сих пор не отвалил? Он мне ни милейшего доверия не внушает после этой истории с сосисочником. Мы ведь договорились, что он сразу слиняет, как только мы выполним главную задачу.

— Он и слиняет. К сожалению, ему представляется, будто он неуязвим, поскольку так много людей нас поддерживают, но, честно говоря, я на него не шибкого и давил. В каком-то смысле его неплохо иметь в запасе. Так или иначе, он — мой козырь в отношениях со СМИ, даже в еще большей мере, нежели ты, если, конечно, ты понимаешь, о чем я.

Часть пути они прошли молча. Ветер шумел в кронах деревьев, с веток капало, и Эрик Мерк раскрыл зонтик. Стиг Оге Торсен спросил:

— И что теперь?

— Мы тебя за пару дней подготовим, а в четверг дадим онлайн-интервью. Я его представлю во второй половине дня, и мы призовем народ выйти на демонстрацию в пятницу.

— А если мне предъявят обвинение, если меня посадят?

— Да не будет этого! У них просто-напросто не достанет улик.

— А что потом? Что с нашими требованиями?

— Опубликуем их сразу после интервью.

— Разве они еще не выложены на домашней страничке?

— Нет, пока там только весьма туманный призыв осложнить жизнь педофилам в Дании. Несогласных с ним нет. В конце концов речь ведь идет о политиках, так что нужно, чтобы кто-нибудь из тяжеловесов заговорил. Но говорит пока что только этот чертов популист, нынешний министр юстиции. А все остальные даже пальцем до сих пор не пошевелили. Они залегли на дно, время затягивают в надежде, что ситуация нормализуется в течение нескольких недель. Ну и, конечно, что нас найдут. Вот их-то нам и надо расшевелить, но поверь мне, пока какая-нибудь двухдневная забастовка гимназистов не лишит их сна, ничто не заставит их действовать.

— Ну, тогда и демонстрация им по фигу, а уж мое-то интервью вообще до лампочки.

— Разумеется. Но ситуация для нас выгодная, им нужен последний толчок. К сожалению, этот толчок негативно скажется на общественном мнении. Это неизбежно. Речь о том, чтобы всеми средствами представлять дело так, будто настроение не меняется и, по-моему, до определенной степени это возможно. Во всяком случае в течение нескольких дней нам этого достаточно. Основной вопрос в том, чтобы правильно выбрать место и время.

Стиг Оге Торсен остановился и положил руку на плечо товарища.

— Мне известно, что вы с Пером Клаусеном подробно обсуждали такие вещи, вот только порой забывали информировать нас. Ты так говоришь, словно я знаю, каков будет следующий шаг, но мне это неведомо. Мне вообще трудно понять, о чем ты толкуешь.

Эрик Мёрк примирительно поднял руки.

— Извини, надо было тебе об этом сказать, но следующий шаг уже сделан сегодня утром. База данных на педофилов разослана представителям третьей категории.

По лицу Стига можно было понять, что он по-прежнему не въехал в тему. Тогда Эрик произнес одно-единственное слово:

— Насилие!

Глава 48

База данных Эрика Мёрка всколыхнула всю страну. Впечатление было такое, будто охотники выгоняют и преследуют волков.

Начались расправы над педофилами. Больше всего — в Ютландии: уж больно весомой оказалась картотека братьев Дитлевен.

Вот и сегодня утром у одного из жилых домов в районе Эсбьерга Кваглунн собралось человек двадцать-тридцать. Все они стояли, запрокинув головы и глядя на человека, который, согнувшись, стоял на подоконнике шестого этажа. Одной рукой он цеплялся за поперечину, отделявшую нижнюю часть окна от верхней. Он рыдал. Время от времени он испуганно посматривал вниз, но не видел ни одного дружелюбного лица. Пожилая дама в шубке из голубого песца, выдававшей, что ее обладательница живет не в этом квартале, зло крикнула:

— Да прыгай уже, животное! Давай прыгай!

Парень на мопеде добавил:

— Верно, прыгай! Прыгай — и дело с концом, слабак!

На первом этаже открылось окно кухни, из него высунулась женщина с крашеными рыжими волосами, в переднике в клеточку и поглядела наверх.

Дама в песце пояснила, хотя ее об этом никто не просил:

— Он детей соблазняет. Отсидел полтора года за то, что изнасиловал двух малышей в Накскове. Подумать только, что нашим детям приходится жить рядом с таким вот типом!

— Наши дети? У тебя здесь, по-моему, никаких детей нет.

Дама не ответила, но ее на весьма плохом датском поддержал единомышленник:

— У меня четыре дети дверь в дверь с ним.

Женщина показала собравшимся средний палец и захлопнула окно. Выкрики продолжались. Вскоре прибыл полицейский автомобиль, из него вышли двое, мужчина и женщина. Постояв немного в толпе, значительно увеличившейся за это время, они направились к подъезду. Дверь на шестом этаже была густо расписана ругательствами вроде дерьмо вонючее, извращенец говняный, трахатель детей. Сверху красовалось несколько арабских слов, вряд ли означавших что-то доброе. Полицейский попытался выбить дверь ударом ноги, но промахнулся и попал в ручку. Все-таки дверь поддалась, и он с напарницей вошел в квартиру. Она остановилось в паре шагов от самоубийцы.

Тот находился на грани помешательства:

— Если вы подойдете ближе, я прыгну!