Здракомон - Небоходов Алексей

– Здравствуйте, Геннадий Борисович, – сказала она негромко.

Он повернул голову, кивнул:

– Здорово, Дарья. Забор твой совсем развалился. Починю.

Не спросил разрешения, не объяснил, почему решил помочь именно сейчас. Просто констатировал факт. Даша не знала, что ответить, и молча стояла, наблюдая за его работой.

– Чайку бы, – сказал он через некоторое время, выпрямляясь и разминая спину.

Это не было просьбой – скорее, указанием. Даша кивнула и пошла в дом. Руки подрагивали, когда ставила чайник на плиту и доставала из шкафа жестяную банку с заваркой. Чай, сахар, печенье – всё расставила на столе аккуратно, как учила когда-то мать.

Геннадий вошёл, снял кепку, пригладил волосы. Огляделся по-хозяйски, но ничего не сказал про обстановку. Сел за стол, широко расставив колени, заняв собой почти всё пространство между столом и стеной. Подождал, пока Даша нальёт чай, отхлебнул, причмокнул одобрительно.

– Крышу тоже осмотреть надо, – сказал он, будто продолжая начатый разговор. – Зима скоро, а у тебя дыра над чердаком. Да и печка дымит – вижу по трубе.

Даша кивнула, обхватив чашку ладонями.

– Спасибо вам… Но не стоит беспокоиться.

– Какое беспокойство? – хмыкнул он. – Делов-то. Завтра приду с утра, глянем вместе.

Говорил так, будто всё уже решено – и, наверное, так оно и было.

С того дня Геннадий стал появляться у её дома регулярно. Приходил то с инструментами, то с продуктами. Принёс мешок картошки – «на зиму хватит», два кило сахара – «к чаю», банку тушёнки – «от простуды хорошо». Всё молча, деловито, без улыбок и лишних слов. Починил крышу, заменил прохудившиеся доски на крыльце, переложил дымоход.

Деревня наблюдала. Даша чувствовала взгляды, когда шла по улице – любопытные, одобрительные. Слышала обрывки разговоров, которые смолкали при её приближении. «Косилов-то к Мнюшкиной зачастил…», «Глянь, какой забор ей справил, крепкий…», «Вовремя Михалыч подсуетился, девке и так жизнь досталась…»

Встретив её у колодца, Клавдия Петровна сказала напрямую, обхватив за плечи:

– Повезло тебе, Дашка. Косилов – мужик надёжный, не пьёт, руки золотые. И дом хороший, и зарплата. А что вдовец – так это ничего, даже лучше – значит, в семейной жизни понимает, не то что молодые охламоны.

– Да мы не… – начала было Даша, но Клавдия Петровна только отмахнулась:

– Знаем мы это «не»! Вон, забор новый, крыша не течёт, продукты носит. Это что, по-твоему? Смотри, не упусти. В городе, небось, никто на тебя и не глянет, а тут – человек при деле, уважаемый.

Нина Павловна в магазине стала откладывать для неё товары получше – «Бери, девонька, свежее, только вчера привезли», а старики на лавочках одобрительно провожали её глазами. Деревня принимала решение за неё и радовалась этому решению.

Сама Даша пребывала в странном оцепенении. К Геннадию она не чувствовала ни отвращения, ни особой симпатии. Он был частью деревни, как колодец или магазин – просто был, неподвижный и неизменный. Иногда, глядя, как он работает во дворе, пыталась представить свою жизнь в его доме, под его крышей, в его постели. От последней мысли внутри всё замирало – не от страха, скорее, от неизвестности. Она никогда не была с мужчиной.

Лера заглянула через неделю, когда Геннадий уже обновил полдвора. Села на край стола, болтая ногами, и сказала без предисловий:

– Ты это, Дашка, не дури. Косилов – партия хоть куда. Отец говорит, его скоро главным бухгалтером сделают. А переведут в район – может, и в город потом. Вытащит он тебя отсюда.

– А тебя кто вытащит? – спросила Даша.

Лера махнула рукой:

– Я – другое дело. У меня папаша – председатель. Он мне и без мужика жизнь устроит. А ты… – она осеклась, но всё же договорила: – А у тебя никого нет, кроме деревни.

В этих словах не было злости или насмешки – только правда, от которой никуда не деться. У Даши никого нет, кроме деревни. И теперь деревня решила отдать её Геннадию Косилову.

В следующий приход Геннадий притащил целый мешок яблок. Выгрузил на стол, сказал:

– С моей яблони. Антоновка. На варенье хватит.

Даша посмотрела на яблоки – крупные, с желтовато-зелёными боками, пахнущие осенью и садом.

– Вы очень добры ко мне, – сказала она, не поднимая глаз.

– Ничего особенного, – буркнул он, поворачиваясь к выходу. А у самой двери остановился и добавил: – Завтра на рынок поеду, в район. Поедешь со мной? Тебе, небось, платье надо какое, сапоги на зиму. Помогу выбрать.

Он не ждал ответа – сказал и вышел. Но в словах уже была определённость, которой раньше не было. Поездка на рынок вдвоём – почти объявление о помолвке на всю деревню.

Даша стояла посреди кухни, смотрела на яблоки, рассыпанные по столу. Каждое – тугое, тяжёлое, с пятнышками на кожуре. Яблоки с его участка. С участка, который, может, скоро станет и её.

Она взяла одно, повертела в руках. Подумала о своём доме, о заборе, который теперь стоял ровно, о крыше, больше не протекающей, о печи, переставшей дымить. Всё это своими руками сделал Геннадий. Те же руки будут касаться её, если она согласится стать его женой.

Дом Геннадия стоял на краю деревни – бревенчатый пятистенок, крепче и просторнее любого жилья в Здракомонове. С русской печью на кухне, с отдельной гостиной, с банькой во дворе. В таком доме легко растить детей, принимать гостей, жить долго и сыто.

Деревня уже всё решила за неё. Повезло сиротке. Хороший мужик берёт. Будет ей опора.

Даша положила яблоко обратно на стол. Или решение уже принято? Может, она приняла его, когда не возразила председателю? Или когда впустила Геннадия в дом и налила ему чаю?

Она не знала, что чувствует к этому молчаливому человеку. Уважение – да. Благодарность – безусловно. Но любовь? Страх? Желание? Всё перемешалось, и разобраться не удавалось.

За окном темнело. А завтра – поездка на рынок с Геннадием. Ещё один шаг к неизбежному.

Даша принялась складывать яблоки в миску. Каждое ложилось с глухим стуком.

Комод был старым и тяжёлым, как всё в доме Никулихи. Потемневшее дерево, казалось, впитало в себя все тайны, все слёзы и редкие радости прежней хозяйки. Даша давно хотела переставить эту громоздкую вещь, но не решалась. Геннадий, заглянув в тот день проверить, как крыша держится после дождя, сразу заметил нерешительные взгляды, которые она бросала на комод, и предложил помочь.

– Давай-ка переставим, – сказал он, снимая куртку и закатывая рукава.

Комната была маленькой – несколько шагов от двери до окна. Кровать, комод, столик у окна – вот и вся обстановка. В такой тесноте каждое движение превращалось в неизбежное соприкосновение. Даша стояла, прижавшись к стене, не зная, что делать.

– Иди сюда, – Геннадий махнул рукой. – Вдвоём справимся. Ты за тот край возьмёшься.

Даша подошла. От него пахло табаком, чуть потом и чем-то ещё – терпким, мужским, чему она не знала названия. Он стоял слишком близко, его дыхание касалось её волос, когда он наклонялся, примериваясь к комоду.

– На счёт три поднимаем, – скомандовал Геннадий. – Раз, два, три!

Комод оказался неожиданно тяжёлым. Даша почувствовала, как напряглись мышцы в спине, как ноги едва удерживают тело. Геннадий, казалось, не испытывал усилия – держал ношу спокойно и твёрдо.

– Ещё чуть-чуть, – произнёс он ровно. – Давай к окну.

Они медленно передвигались по комнате. Тесное пространство заставляло их соприкасаться – то плечами, то бёдрами. Каждое такое касание отзывалось в Даше странным волнением, тревожным покалыванием по коже.

Геннадий руководил процессом спокойно, как человек, привыкший отдавать распоряжения.

– Правее… Теперь чуть назад… Стой, не торопись.

Даша следовала его указаниям, ощущая себя маленькой и неумелой рядом с его силой. Пот выступил на лбу, руки начали скользить по гладкой поверхности комода.

– Я сейчас уроню, – прошептала она.

– Не уронишь, – отрезал Геннадий. – Я держу.

И действительно – когда её пальцы почти соскользнули, именно он удержал комод от падения.