Марьян, однако, не был настроен так ласково. Он даже вскипел.
– Черт бы их побрал. Если уж на то пошло, то это они насаждали провинциализм, а не Дунин-Марцинкевич, на которого столько собак вешали из-за этого. Сами и вешали. Да и романтизм наш дурацкий, белорусский, паршивый именно они насадили.
– Паршивый белорусский романтизм и гофманизм мы у них насадили, – возразил я. – Но в чем дело? И почему ты этой кантычкой [18] у меня под носом махаешь?
– Ощущение от Ольшан, – словно осекшись, сказал он и начал читать.
Сто раз с той поры перечитывал я эту легенду, написанную наивным и возвышенным слогом романтика (хорошие они были люди, честные до святости, чистые до последнего, не доносчики, не мерзавцы!). Сто раз вчитывался в строки, то нескладные, а то и совсем неплохие. Даже, для удобства, перевел все это на свой язык, даром что с юности не пачкал рифмами бумагу. Я и сейчас подам ее вам в этом шероховатом переводе. А тогда я слушал ее впервые.
Черный замок Ольшанский.
Месяц ныряет в тучах.
Сон окутал во мраке своды башен могучих.
Слушают ветер колкий, волчий вой из долины,
Слушают, как со страха дрожат на стенах осины…
Ух, как тихо и мертво!
Ух, какой мрак глубокий!
Тихо! Ты слышишь в аркадах шагов
беззвучных потоки!
Каждую полночь такую в замке, что стынет от страха,
По галереям проходят дама
с черным монахом.
Дальше был обыкновенный романтический сюжет, для нас уже в чем‐то детский. Благородный разбойник из богатого, доведенного до нищеты рода влюбился в жену ольшанского князя. Она тоже полюбила. Князь был скупым и жестоким старым зверем – по всем канонам данного жанра.
Возлюбленные, захватив казну, сбежали из замка. Князь бросился вдогонку и убил. И вот их призраки ходят под аркадами замка, чувственно и трудно вздыхая и пугая стонами добрых людей.
– И что, правда это? – спросил он, закончив.
– А черт их знает, – ответил я, – этих романтиков. Что, была на свете Гражина? Или город на месте Свитязи?
– А тебя ничего не насторожило? – Он пытливо смотрел мне в глаза.
– Насторожило, – согласился я.
– Что?
– Единственная реальная деталь. То, что княжескую казну захватили. Как‐то такой поступок с романтической поэтикой не вяжется. А уж с их моральным кодексом – никак, боже мой!
– В-верно! – Он хлопнул меня по плечу. – Умник! Действительно, как на романтика, то это хоть и уродливая, а реалия. А если так, то почему не быть правдой и всей легенде?
– И призракам? – поддел я.
– Призраки тоже существуют на свете, – помрачнел он. – Их больше, чем мы думаем, друг.
Пташинский закурил. На этот раз по-настоящему, затягиваясь. Я тоже вытащил из надрезанной пачки сигарету.
– Так вот, – продолжал он. – Я начал проверять. И самое удивительное: похоже, что наш поэт, несмотря на жанр легенды, не очень и наврал. Постарайся слушать меня внимательно.
За окном лежал серый пустырь с редкими стеблями бурьяна на нем.
– Ты, наверно, не знаешь, что Ольшанские были едва не самым богатым родом в Беларуси. Но только определенный период. Приблизительно сто лет. До этого времени и после него – ну обыкновенная магнатская фамилия, как все. Но в этот век – крезы, которые превосходили богатством самого короля.
– С чего тот век начался?
– С 1481 года. Ну-ка, что за год?
Была у нас такая игра, от которой другой человек посинел бы. Так просто, будто с кручи в воду, задавать друг другу вопросы вроде того, на каких языках была создана бехистунская надпись (древнеперсидском, эламском и вавилонском) или какого цвета были выпушки в инженерных войсках при Николае Первом (красные).
– Кишка у вас тонка, дядька Марьян, – съязвил я. – Это год заговора Михайлы Олельковича, князя Слуцкого, и его двоюродного брата Федора Бельского.
– Верно. И других, среди которых Петро Давыдович, князь Ольшанский. Что дальше?
– Ну-ну, хотели они великого князя Казимира смерти предать и самим править страной. А если уж не повезет, так поднять край и держаться до последнего. А если и этого не получится, то со всеми своими владениями от княжества «отсесть» и искать подмоги у Москвы.
– Да. И чем это закончилось?
– Заговор раскрыли. Полетели головы. Кого в темнице придушили, кого на плахе при факелах, кого, из менее знатных, на кол. Сотни жертв из тех людей, которые возжелали самостоятельности. Бельский Федор Иванович, бросив все, сбежал в Московию к Ивану Третьему и принес ему в «приданое» «северские земли».
– А другие земли куда подевал? – иронически спросил Марьян.
– Ну не в кармане же унес. Бросил.
– Вот оно как, – размышлял Марьян. – Колья, плахи, дыба. А кто из главных заговорщиков остался?
– Вали.
– Ольшанский остался. Один из всех. Один из всех, которому ничего не было. Наоборот, осел в поместье крепко, как никогда. Почему?
– Могущественный был. Боялись. Род княжеской крови и с королями повязан не раз.
– Глупость. Не посмотрели бы.
Он отбросил книжку на стол. Молча мы сидели друг против друга. Наконец Марьян провел рукой по лицу, словно умылся.
– И именно с этого года начинается невероятное, просто неудержимое, фантастическое накопление богатства рода. Тысяча и одна ночь. Сокровища Голконды и Эльдорадо. Дарят города. Встречая великого князя, одевают в золото тысячи шляхтичей и крестьян. Листовым золотом обивают замковые кровли. Словом, все, на что способен был человек, внезапно обогатившийся.
– Снаружи как будто культура, а изнутри…
– Дикарство? – спросил Марьян. – Нет. Здесь тоньше. Считай: только‐только к настоящей власти дорвались. Над душами, над телами, над государством, наконец. С Всеславом Чародеем не слишком поспорил бы… А тут… Ну и отказали сдерживающие центры. Отказали, как у всех свежеиспеченных панов над всем, хоть многие из этих, свежих, и веками свой род волокли, но на правах… ну, дружинников, что ли. И вот началось: снаружи гуманисты, снаружи утонченные, а внутри – тигр.
– Тут ты, по-моему, ошибаешься, – возразил я. – Острожских вспомни, Миколу Радзивилла, Сапегу Льва. Настоящие, образованные, сдержанные люди, пускай себе и страстные.
– Внешний это разлад, – настаивал Марьян. – Понятно, что в массе это не двор Чингисхана и не опричный двор. Все‐таки на глазах у Европы, зачатки гласности, зачатки демократии, пускай шляхетской. Noblesse oblige [19]. Но ломки хребтов и тут хватало.
– «Время всегда таково, каковы находящиеся в нем люди», – процитировал я кого‐то. – Но ты все‐таки гони сюжет.
– Ну и вот. И внезапно каких‐то там сто лет спустя всей этой роскоши – крес [20]! Хватит – без меры гулять, хватит – листового золота, хватит – отрядов в парче! Обычный со средним богатством род. В чем дело?
– Этого мы никогда не узнаем, – сказал я. – Мало ли что там могло случиться. Ну, скажем, первое, – это Петро Давыдович, хоть и могущественный, побаивался все‐таки, что припомнят участие в заговоре, и решил богатство это промотать, пожить на всю катушку. И наследники проматывали. А когда промотали, так и успокоились.
– Д-да, – как бы согласился Марьян. – Ты знаешь, что это за знаки и что обозначают?
На клочке бумаги он вывел следующее:
– Ну, ты меня ребенком считаешь? Это числовые знаки букв. Первая – легион, или сто тысяч, вторая – леодор, или миллион.
