– Ну а так?
И он написал еще и такое:
– Ну, шестьсот тысяч, ну, семь миллионов.
– Так вот, ответь ты мне теперь, дорогой ты мой лоботряс, Антон Глебович, каким таким образом мог человек, даже самый могущественный, нажить за полгода богатство в шестьсот тысяч золотых да на семь миллионов драгоценными камнями – это согласно тому подсчету, согласно тому, когда и вправду «телушка-полушка» была, – и каким образом он, даже если бы ел то золото – и наследники его ели, – мог за каких‐то сто тридцать лет такой капитал промотать? А они ведь каждый год и доходы фантастические к тому же имели.
– Возможно, знал о казне заговорщиков и прибрал ее к рукам.
– А может, выдал? – спросил Марьян.
– Такое о людях просто, без доказательств, нельзя брякнуть. Хоть бы они и гнили уже в земле триста лет. На то мы и историки.
– Гм. «История, та самая, которая ни столько, ни полстолько не соврет». Сгнил он только не в земле, а в саркофаге Ольшанского костела. Там на саркофагах статуи каменные лежат. Такая, брат, лежит протобестия, с такой святой да божеской улыбочкой. Сам увидишь.
– Чего это я вдруг «увижу»?
– Когда захочешь – увидишь. Ну вот, а насчет исчезновения – вспомни балладу этого… менестреля застенкового [21].
– Выдумка.
– Во многих выдумках имеется запах правды. Я искал. Искал по хроникам, воспоминаниям, документам. Тут не место их называть – вот список.
– И докопался?
– Докопался. Тебе говорит что‐нибудь такая фамилия – Валюжинич?
– Валюж… Ва… Ну если это те, то Валюжиничи – древний род, еще от «своих» князей, тех, «до Гедимина». Имели земли в Полоцкой земле, возле Минска и северо-западнее его. Но к тому времени все реже упоминаются в универсалах и хрониках, может быть, обнищали, утратили вес. Судьба, вообще‐то, обычная. В семнадцатом веке исчезают.
– Молоток, – с блатным акцентом похвалил Марьян. – Наковальней будешь. Ну, а последний всплеск рода, а?
– Погоди, – вспоминал я. – Гомшанское восстание.
– Ну-ну, – подначивал он.
– Гримислав, Андреевич, кажется, Валюжинич. 1611 год. Знаменитый – «удар в спину». Черт, никак я этих явлений не связывал.
– А между тем Гомшаны от Ольшан – не расстояние. Да, Валюжинич. Да, две недели боя без перерыва да потом с год лесной войны. И на крюк повешены, и на кол вскинуты. Да, знаменитый «удар в спину», о котором мы так мало знаем.
– Невыгодно было писать. «Изменники». И в такой момент! Интервенция, война. Последующие события, может быть, и заслонили, затерли все… Сюжет, Марьян!
– Невыносимый ты, – возмутился он.
– От любопытства сгораю. Не тяни.
– Ну вот. И подсчитал я, дорогой мой, по писцовым книгам и актам, что за эти годы, учитывая и доходы с усадеб, наследники, несмотря на все безумства, ну никак не могли потратить более трети приобретенных сокровищ. Это при самом что ни на есть страшном, «радзивилловском», мотовстве. И вот в год бунта Валюжинича княжит в Ольшанах Витовт Федорович, пятидесяти семи лет, а жена у него – Ганна-Гордислава Ольшанская, двадцати пяти лет, а в девичестве княжна Мезецкая. И княгиню эту страшно укоряет в своем послании бискуп [22] Кладненский Героним за презрение княжеского и женского достоинства, а главным образом за то, что враги Княжества Великого пользуются для встреч тайных с ней одеждой мнихов.
– Действительно, ужас какой, – прокомментировал я. – «Дама с черным монахом».
– И паршивый белорусский романтизм, – продолжал Марьян. – Вот, представь себе такую мою гипотезу. Все разгромлено. Спасения нет. Всюду шастают шпики. Сподвижники на кольях хрипят. И во всем виноват с самого начала князь Витовт Федорович Ольшанский. Ему на откуп было отдано Кладненское староство. Он греб неприглядно и еще много денег содрал с него в свою пользу. Из-за него теперь людей вешают. А жена его, как и в балладе, – ангел. Что, не могли они ту казну, сокровища те, забрать и сбежать? Чтобы хоть часть награбленного отдать жертвам?
– Гипотезы, – согласился я. – Откуда тот поэт мог знать?
– А ты подумал, сколько архивов, семейных преданий, слухов, легенд, наконец, могло исчезнуть за сто с лишним лет? С войнами, да пожарами, да революциями? Определенно, что‐то знал.
Он опять закурил. Не следовало ему делать этого.
– И вот в 1612‐м, – он выпустил дымовое кольцо, – этот человек, этот «мних» исчезает. Самое любопытное, что исчезла и она. Либо бежали, либо убиты были, кто знает? Скорее всего бежали. Ведь вот показание копного [23] судьи Станкевича, что погоня княжеская была, ибо те будто бы захватили ольшанские сокровища, но он, Станкевич, повелением своим погоню ту прекратил и гнаться, под угрозой казни от короля, не дал. Может, другой какой‐либо загон князя догнал беглецов и убил? Нет. Вот в том же копном акте клятва Витовта Ольшанского на Евангелии, что не убивал и нет крови на его руках и что после последней его встречи с ними, когда выследил, как сбегали они из Ольшан, такие и такие свидетели знают, что были они еще две недели спустя живы… А между тем следы их исчезли. Ни в каком городе, включая Вильно, Варшаву, Киев, – следов их нет.
– Ну, мало ли что! Тихо жили, вот и нет. Хотя попробуй ты проживи тихо с таким богатством.
Вдруг какая‐то мысль стукнула мне в голову:
– Погоди, а зачем там было быть копному судье Станкевичу, человеку из рода белорусских шерлок-холмсов, потомственному сыщику? Почти ведь ни одного шумного дела не было в шестнадцатом – семнадцатом веках, чтобы его кто‐то из Станкевичей не расследовал. Вплоть до знаменитого Дурыничского убийства.
– То‐то и оно. Как раз во время исчезновения беглецов король назначил Станкевича на ревизию поместий и прибылей князя Ольшанского.
– И…
– И ревизия эта закончилась ничем. Все сокровища исчезли. Исчезли захватившие их. Исчезли все книги расчетов, документы, даже родовые грамоты. Все исчезло. Племянникам князя Витовта пришлось их заново выправлять. А из-за этого над ними позже очень смеялись и, если хотели поиздеваться, сомневались, такой ли уж в самом деле древний их род, не вписали ли они себя сами в разные там привилеи и книги. А у них и сказочного богатства дяди не осталось, чтобы хоть роскошью заткнуть рты, замазать глаза.
– Племянники? Почему? И неужели следствие то не докопалось?
– Да, не докопалось. Да, племянники. Ведь через год после начала следствия князь Витовт Ольшанский внезапно, «скорым чином», умрет.
Мы молчали. Слякотный день за окном начал тускнеть.
– Но почему следствие? – спросил я.
– Вот и я думаю почему.
– Всплыли события столетней давности?
– Кого они интересовали? Даже если было какое‐то преступление, так что, внуку отвечать за деда? Сто лет спустя?
– Могли позариться на деньги. Казна государственная была пуста.
– Ерунда. Подать бы новую лучше наложили.
– Так, может, на откупе князь проворовался?
– Тоже никого не интересовало. Уплатил сразу всю сумму, получил староство в аренду, а там кому какое дело, даже если бы ты и трижды столько выбил с жителей.
– Может, дело восстания? Связь этой… Мезецкой урожденной с предводителем?
– Ольшанского касалось дело. Мезецких трогать бы не стали. В 1507 году какая‐то прабабушка нашей героини была «сердцем и душой» великого князя Жигимонта. И с той поры – весьма приближенные к королям, весьма доверенные люди.
– Так, может, расследовали исчезновение княгини Ганны?
– Позже она исчезла. Следствие уже с месяц шло. Вишь, сколько версий: старый заговор – откуп – события восстания и то, как они отразились в семье князя.
– А может, и то, и второе, и третье.
– Может быть. Вот и занялся бы. Займись, а? Вот тебе и тема для очередного расследования.
