Чёрный замок Ольшанский - Короткевич Владимир Семенович

Святая Инесса смотрела на меня, умоляюще сложив руки. Я не мог отказать ей.

– Подумаю, – сказал я. – Но послушай, Марьян, какая же может быть связь между событиями тех времен, да еще разделенных меж собой целым веком, между этой книгой из Ольшан, давно заброшенной, никому не нужной, кроме музея да таких, как мы с тобой, и тем, что какие‐то барыги от художественного бизнеса звонят тебе, ходят под окнами и так далее. Может, и под окнами совсем не те, звонившие?

– Может. Но тревога такова, что вот-вот умру. Предчувствие какое‐то. Вот говорит сердце, и все.

– Говорит, потому что больное. Ты что, прежде таких припадков беспричинного страха не ощущал?

– Это не то. Это не от сердца. Это глубже. Словно у собак перед пожаром.

– Так обратись в милицию, как я тебе советовал.

– Чтобы сумасшедшим посчитали?

– А ты успокойся. Хватит себя рвать на клочки.

Я встал. Надо было идти домой. И тогда Пташинский словно внутренне засуетился. Начал трепать темные волосы. Глаза стали беспомощными.

– Ты, знаешь что…

Он взял старую книгу и протянул мне.

– Знаешь? Вот… Возьми с собой… Они…

– Какие они?

– Не знаю. Они. Они не подумают, что я такую вещь мог выпустить из хаты. Спокойнее будет. Спрячь хорошо. Я иногда буду заходить. Мнениями обменяемся. Вместе будем рассматривать.

– А над чем же ты думать будешь?

– У меня очень хорошая фотокопия. Я, чтобы книги не трепать, по ней работаю. К тому же я палеограф похуже, чем ты. А ты – посмотри. В чем там дело?! На вот портфель. Можешь у себя оставить.

Портфель был объемным. Даже такая большущая книга спряталась в нем и еще осталось место.

Я собрался было идти один, но увидел, что Пташинский натягивает пальто. Когда он брал на поводок собак, я было возмутился:

– Это еще зачем?

– Молчи, Антон. Надо.

Он дал мне еще одно основание для удивления. Заскочил в ближайший «Гастроном». Собаки, конечно же, остались со мной, люто шарили глазами вокруг. Я думал, что он вынесет бутылку. А он вынес три. Одну, как положено, с вином, а две… с кефиром.

– Марьян, – напомнил я, – я ведь его терпеть не могу. Это ведь какая‐то глупая придумка. Мне ведь молоко бабка носит, я ведь сам простоквашу делаю, нашу, деревенскую. Мне ведь от этой кефирной кулаги блевать хочется.

– Вылить можешь, – сказал он, засовывая бутылки в портфель, чтобы рыльца торчали наружу. – Простокваша! Устоявшиеся привычки старого кавалера!

– Маскарад? – с иронией спросил я. – Одурел ты, Марьян, впадаешь в детство, сукин сын.

– Ладно, – прошептал он и взял поводок, – ты себе ступай. Иди. Топай.

Тревога его, как ни странно, передалась и мне. Знал – чепуха. А не тревожиться не мог.

…Возле моего подъезда Пахольчик высунулся из табачного киоска.

– Бож-же ж мой, собаченции какие! Звери! А что бы то могла быть за порода, то сказали б вы мне уже?!

– Тигровые доги, – буркнул Марьян.

– Ай-я-яй, что то бывает! И тигра и собака! И скажите вы мне, как это их повязывают? Тигра хоть и большой, а кот. Как же он с собакой?

– Силком, – ответил Марьян.

– Дрессируют, – и тут же мне стало жаль старика: – Это просто масть у них такая, тигровая. Шутим мы, дядька Герард.

– Ну, бог с вами. Шутить не грех. Гляжу, прогулялись вы сегодня, румянец здоровый. И хорошо, что кефир на ночь пьете. Здорово это – кефир.

– Еще бы, – согласился я. – Да с вином в придачу.

Мы вошли в подъезд.

Глава IV

О женщине из прошлого, абелей в отставке и о том, как чтение Евангелия не принесло никакой пользы, кроме моральной

Когда Пташинский ушел, я вспомнил, что уже три дня не могу дописать письма отцу. Совсем замаялся с этой книгой. И письмо это несчастное давно уже было написано, но тетя Марина всегда обижалась, если я не дописывал лично для нее хоть несколько строк. Человек она была пожилой, с капризами.

Я решил сбросить наконец с плеч эту обязанность. Достал еще один лист и, помолившись Богу, чтобы только не обидеть неосторожным словом, начал писать.

Ф-фу-у! Вот ведь и люблю я тетю, и разговаривать с ней одно наслаждение, а писать эти слова, которые сказал бы устно, – зарез.

Я отложил письмо, потушил настольную лампу. Опять перелистал «Книгу» Пташинского, и вдруг дошло, что не стоит ее оставлять на глазах.

Словно подозрительность Марьяна заразила и меня. Поэтому я взял тяжелый том и понес к секретеру.

У меня мало старых вещей, не то что у Марьяна, но даже он завидует моему секретеру. А я горжусь им. Самое начало XIX века. Варьированный местным крепостным мастером до неузнаваемости ампир. И вариации эти сделали ампир, если это только возможно, еще более благородным. Строгие формы, продуманность каждой детали, рассчитанное удобство и красота. Черное дерево и самшит, очень скупо инкрустированные матицей. И только отбросишь доску – предстает перед глазами радуга: бабочки над стилизованными полевыми цветами. Сколько я помучился, пока, едва ли не с груды хламья, восстановил его.

Но главное не это. Главное – тайник, который я сам случайно нашел только около года назад. Вот нажимаешь на пластинку возле замка, подаешь ее вперед, а потом налево, и поползла в сторону задняя стенка отделения для бумаг. А если при этом нажать на среднего мотыля – откроются боковые тайники, очень вместительные.

Там можно прятать письма, документы и все такое. Туда я сейчас положил книгу Марьяна. Не надо, чтобы ее видело большее количество людей, чем это необходимо. Ну и потом, у меня «увели» достаточно много книг. От «Сатира» Кохановского до «Вина из одуванчиков» Бредбери. «Увели» даже белорусский том «Живописной России», несмотря на гигантские размеры. Если кто‐то «одолжит» и это – будет плохо. Как тогда смотреть Пташинскому в глаза и у кого свои глаза одолжить. А таких желающих на «позаимствование без срока» у нас все больше и больше. И даже суда на них нет, гадов.

Я спрятал книгу, закрыл тайник. И хорошо сделал. Так как сразу залился дверной звонок и явилась «моя бывшая любовь» Зоя Перервенко собственной персоной. Явилась, после того как два месяца носа не казала, и я уж думал, что не зайдет никогда.

Пока я ставил на столик бутылку «Немеш кадара», яблоки и еще кое-что, пока включал нижний свет и тушил верхний, мы обменялись не более чем десятком стандартных предложений: как жизнь, что там до чего, как со здоровьем (это в ее двадцать восемь!). И только после первого бокала я сказал:

– А я думал – все.

– Оно и есть все. Нечего тянуть дальше, если ты такой уж честный.

Честный не честный, но я, когда в первый наш вечер вся компания ушла от меня, а она осталась, и не ушла до утра, и потом оставалась почти каждый вечер на протяжении четырех месяцев, я тогда, ей-богу, не знал и даже подумать не мог, что она замужем. Наоборот, из этого ее поведения несомненно следовало, что она одна. Черт бы побрал этих мужей, которые ездят на семь месяцев в экспедиции, да еще туда, куда даже несчастный Макар не гонял своих не менее несчастных телят.