Царь Скорбь - Кинг Джозеф Хиллстром "Хилл Джо"

– А чем твой дед занимался? – полюбопытствовала Донна.

– Написал книгу, не изданную до сих пор, – ответил Колин, – только больших денег на ней, по-моему, не нажил.

– О чем? – заинтересовался Артур.

– Об искусстве промывки мозгов, – объяснил Колин.

– Как ей не поддаваться?

– Нет, – отвечал Колин, – как ее применять. Он во Вьетнаме служил, военным психологом. И написал справочник, как полностью, в буквальном смысле слова, уничтожить кого-либо психологически.

Последовав за Колином Реном, все они оказались в кухне – громадной, точно кухня не самого маленького ресторана. Здесь женщина лет под сорок разгружала вместительную промышленную посудомойку, а за столом, на островке посреди комнаты, сидела, склонившись над грудой книг и бумаг, девчонка. Костюм Гвен Плебс (впрочем, ее имени Артур еще не знал) составляла рубашка легкого хлопка поверх футболки с треугольным вырезом и громадные очки в черной пластмассовой оправе. Поразмыслив, Артур решил, что она оканчивает школу. Расшнурованные хайтопы «Конверс» от доктора Джея [21] на ее ногах выглядели настолько старыми, словно тоже перешли в выпускной класс. На столе перед девчонкой лежали раскрытые «Начала анализа», однако девчонка, отложив в сторону домашнюю работу, увлеченно решала кроссворд.

Войдя, Колин поздоровался с женщиной у плиты – очевидно, девчонкиной матерью. Сложена она была точно так же, разве что фунтов на двадцать тяжелее да лет на двадцать постарше, и даже очки на самом кончике носа носила точно такие же. В ответ на приветствие она по-матерински чмокнула Колина в щеку, водрузила на плиту чайник и спросила, не хочет ли кто-нибудь чаю или какао.

– Кто это, Колин? – не отрывая глаз от кроссворда, осведомилась девчонка. – Ваша группа по изучению Библии?

– Бери выше, Гвен: экстрасенсы, – ответил Колин. – Вот эти двое, Донна и Ван, умеют мысли друг друга читать.

– Глядите, эктоплазмой весь дом не заляпайте, а то самим отмывать придется. Маму я домой отвезу, как только кекс с корицей в духовке дойдет.

Значит, мать Гвен здесь в прислугах, а сама Гвен как минимум доросла до получения прав? Неловкость, охватившая Артура, невольно залюбовавшегося изящным изгибом ее шеи, не говоря уж о том, как Гвен вильнула задом, устраиваясь поудобнее на табурете, несколько улеглась. Даже дешевые, захватанные жирными пальцами очки Гвен и те внушали подлинное восхищение: так и хотелось, сняв их с ее носа, протереть стекла полой рубашки…

– Стрип, – остановившись за полшага от дверей в коридор и обернувшись к Гвен, сказал он.

Гвен, заморгав, подняла взгляд.

– Чего? Стриптиз? Не на первом же свидании.

– Нет, – покачав головой, откликнулся Артур. – Двенадцатое по вертикали, пять букв. Кое-что забавное в воскресной газете. Ответ – «стрип». Ну, комикс кадров из трех-четырех, вроде «Гарфилда», понимаешь?

– А-а! – сообразила Гвен и принялась вписывать ответ в клетки. – Спасибо!

– Обращайся, если что.

С этим Артур наконец вышел из кухни.

Вдоль одной из стен библиотеки тянулись вишневые книжные шкафы под потолок – восемнадцати футов в высоту. Противоположная стена представляла собой ряд французских окон, открывавших вид на каменистый мыс и холодную синеву залива, изборожденного белыми пенными гребнями волн. Вереницу французских окон надвое разбивал сложенный из камня камин. Возле стены справа от двери стояло странное пианино: в отверстии за откинутой панелью над клавишами виднелся рулон бумаги, натянутый на валики, усеянные множеством шпеньков, – ни дать ни взять музыкальная шкатулка, причем самая большая в мире. Над пианино, вплотную один к другому, висели остекленные ящички с бабочками, по две-три в каждом. Бабочки словно из кованой бронзы, бабочки с радужными крылышками из серебра с хромом…

Не сообразив, куда бы тут примоститься, Артур уселся на банкетку у пианино, под живописным мемориалом в память о геноциде бабочек. Судя по всему, здесь, в этой комнате, он был беднее всех. Отец Элли Шайнер в свое время играл за «Даллас Ковбойз», затем провел десять лет в Конгрессе, а потом стал кем-то вроде лоббиста и теперь владел летним домом в Кеннебанкпорте, таунхаусом в округе Колумбия и особняком в Хьюстоне. Макбрайды на бедность тоже не жаловались: их отец владел телевизионной станцией и несколькими региональными газетами на Глубоком Юге.

Дальнюю часть библиотеки занимал массивный вишневый стол, обтянутый кожей. Обогнув его, Донна принялась осматривать деревянный шкафчик с застекленными дверцами, футов восьми в высоту. Артуру подумалось, что внутри, вероятнее всего, хранятся какие-то диковины, возможно, немалой цены, и уж точно не предназначенные, чтоб их трогали. Однако Донна принадлежала к тем, кто считает, что в крайнем случае лучше попросить прощения, чем разрешения, хотя, если вдуматься, просить о чем-либо удосуживалась нечасто. Распахнув дверцы, она извлекла из шкафчика военную каску – защитного цвета, в пятнах ржавчины, с алой звездой спереди, нахлобучила ее на голову и снова склонилась к шкафчику. На сей раз ей подвернулся под руку слесарный молоток с шаровым бойком и пробковой рукоятью.

– Так в чьей армии твой дед, говоришь, служил? – для пробы взмахнув им, спросила она и, вытянувшись в струнку, щелкнув каблуками, вскинула руку кверху в нацистском салюте, а свободной рукой прижала молоток к груди, будто винтовку. – Дзыг Файль!

– Каска не нацистская, а русская. Принадлежала самому Вольфу Мессингу, личному ясновидцу Сталина. Хотя, возможно, он ни разу ее не надевал. А молоток – орудие убийства из того самого «Дома смерти» в Лос-Фелиз. Известен он тем, что приносит несчастье. Дом известен, не молоток. Думаю, дед понадеялся, что и в молотке сохранится хоть какая-то, хоть крохотная искорка зла, но, увы, просчитался.

Донна, поморщившись, вернула молоток в шкаф.

– Что это все за дребедень? – спросила она, нагнувшись к нижним полкам.

– Хранилище редкостей. Личная Кунсткамера деда. Дед постоянно охотится за куклами, в которых вселяются злые духи, за снимками НЛО и тому подобным. Сейчас он – вроде как энтузиаст всякой мистической хрени, а раньше многие годы то преподавал всякую мистическую хрень, то исследовал всякую мистическую хрень по поручению правительства.

– Ну, а тебя-то как к деду жить занесло? – спросил Ван.

– Мать собралась уйти от отца и не придумала ничего лучшего, как сообщить ему об этом, когда оба ехали в семейном «порше». А отец взял да свернул с трассы в пропасть на ста десяти милях в час. Но это, конечно, только предположения. Как там на самом деле все получилось, наверняка, разумеется, не скажет никто. Может, отец просто москита решил прихлопнуть и не справился с управлением.

– Господи Иисусе, – выдохнул Ван. – Прости, бога ради. Ужасный, конечно, случай…

– Еще бы, – кивнул Колин, – «порш»-то был – классика.

Тем временем Донна вытащила из шкафа катушку кинопленки в обшарпанном жестяном футляре и сощурилась, вглядываясь в поблекший ярлык.

– «Визит… капрала… Хондо», – прочла она и подняла взгляд. – Что это, Колин? Порнуха твоего дедушки?

– Мой дед действительно со странностями, – мягко ответил Колин.

Все в изумлении умолкли.

– А заснят здесь, – продолжил Колин, указывая на пленку, – один из последних в серии экспериментов «Филипп» – тех, проводившихся военными здесь, в Америке. Вдохновленных работой канадских ученых, Уиттена с Оуэном.

– Эксперименты серии «Филипп»… Что это? – заинтересовалась Элли.

– В начале семидесятых группа исследователей из Торонто затеяла эксперимент с вымышленным духом. Придумали персонажа по имени Филипп Эйлсфорд, сочинили историю его жизни, нашпигованную намеренными ошибками и откровенной чушью, а потом начали устраивать спиритические сеансы, на связь его вызывать. И вызвали. Смех смехом, а вызвали. Их Филипп мог поднять в воздух столик. Мог притушить свет, захлопнуть ставни на окнах, понизить температуру на десять – двадцать градусов. Все это чистая правда, хотите – проверьте. В подтасовках их так никто и не уличил. Ну, а мой дед со своей исследовательской группой повторил этот эксперимент в Лэнгли. Выдумав собственного духа, большого любителя шуток, и окрестив его капралом Элвудом Хондо.