Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Рико Лорен Э.

Мой разум, разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, был не способен осмыслить все то, что только что произошло. Все было не так – не так, как должно было быть. Однако мой разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, смог осознать, что той жизни, какой я знала ее, пришел внезапный конец. Хотя никто мне этого не сказал, я понимала, что женщина, которую я любила больше всего на свете, уже никогда не вернется, чтобы обнять меня, или покачать, или успокоить, когда я заплачу посреди ночи. Она никогда не возьмет на руки младенца, которого сейчас держала на руках я, – того, которого мы все так трепетно ждали.

Именно тогда это и случилось.

Сколько бы мне ни довелось прожить, я никогда не забуду тот миг, когда я посмотрела на малышку и пожелала, чтобы ее здесь не было. Потому что, по моим детским представлениям, если бы она не родилась, моя мама не умерла бы.

Внезапно то, что прежде было игрой, когда я понарошку делала вид, будто я уже достаточно взрослая, чтобы заботиться о грудном ребенке, стало моей реальностью – и в этом не было ничего веселого. Это была не игра, это была настоящая жизнь. Моя жизнь.

В первые дни все было не так чтобы совсем уж плохо – что очень хорошо показывает, насколько хуже ситуация стала потом. Состояние шока, в котором я находилась, было благословением – как, разумеется, и эта первая стадия горя, отрицание. К тому же вокруг были наши родные, соседи и друзья. Но, когда их присутствие начало мешать тем методам, которые мой отец выбрал, чтобы пережить свою утрату, – методам, заключающимся в том, чтобы напиваться в стельку и глушить себя наркотиками до отключки, – он отослал их всех прочь, заверив, что он все устроил и о малышке будут хорошо заботиться. Так оно и было. О ней заботились настолько хорошо, насколько пятилетний ребенок может заботиться о грудном.

И боже ж ты мой, как же ей нужна была забота, но Альберто не было поблизости.

Была только я. И Мариана.

В хорошие вечера и ночи мы сидели вместе в том большом черном кресле, в котором моя мать когда-то качала меня, и я пела малышке песни, которые пела мне Росарио.

А в плохие вечера и ночи никакое укачивание, никакие песни, никакие попытки успокоить и успокоиться не могли унять плач ребенка, которого мать оставила одного, без защиты, в холодном жестоком мире. Ни ее плач, ни мой. В эти вечера и ночи мы прижимались друг к другу в этом старом кресле-качалке – пятилетняя девочка и пятинедельная, – и нас обеих сотрясали надрывные судорожные рыдания, после которых болит горло, а тело ноет от конвульсий.

Я морщусь от этих воспоминаний, всплывших во всех красках, в формате full HD и с объемным звучанием.

А может быть, я морщусь от кофе глясе, который пью. Он горький и отдает пеплом – как будто его приготовили из окурков и молока со льдом, взбитыми сливками и чуточкой жженого сахара. Но я продолжаю посасывать его через соломинку, сидя на парковке за кофейней «Первоклассные кофе-бобы» и уставясь на стену, как будто это экран в кинотеатре для автомобилистов.

На этой стене, слева от ржавой шаткой пожарной лестницы, видны едва различимые остатки незаконченного мурала. Из-за него я приезжаю сюда один или два раза в месяц. Лицо плачущего ангела, вылинявшее от безжалостного солнца… Девушка-ангел превратилась в неясный призрак, парящий там, наверху, а ее слезы выцвели до тускло-ржавого цвета. Эту девушку, которая плачет кровавыми слезами, никто не замечает. Никто, кроме меня.

Бросаю взгляд на часы на приборной панели. Мне надо успеть добраться до своего рабочего места раньше, чем начнется послеполуденный наплыв клиентов. Баллончики с аэрозольными красками я давно выбросила, потому что нужно платить ипотеку, а муралы не приносят денег. Я арендую кабинку в пассаже, где продают подарки и сувениры. Несколько раз в неделю, когда в порту швартуются гигантские круизные лайнеры, толпы turistas [15] наводняют мощенные булыжником улицы в поисках рома, серебряных украшений и прочей ерунды. Многие хотят нанести памятные рисунки на ногти, чтобы похвастаться ими, когда вернутся домой. Вот этим я теперь и занимаюсь – рисую на ногтях.

Завожу машину, в последний раз бросив взгляд на мой телефон, прежде чем тронуться с места.

Ничего… Во всяком случае, ничего от нее.

Несмотря на мой прошлый опыт, я позволила маленькой части себя думать, что это будет легко, – воображала, что она, увидев результаты анализа моей ДНК и получив мое сообщение, будет безумно рада тому, что нашла ту частицу себя, об утрате которой даже не подозревала. Что, увидев меня, она инстинктивно поймет, что нас связывают родственные узы – что в наших жилах течет одна и та же кровь. Разумеется, ведь именно такую ахинею мы видим в сериалах – в тех, где показывают счастливое празднование Рождества, а не в тех, где девушка-чирлидер становится психопаткой, маниакально преследующей своего бывшего парня.

К сожалению, в реальном мире со счастливым концом бывает немного труднее. Еще вчера незнакомая мне молодая женщина проснулась утром, ничего не ведая, а к концу дня она получила известие о том, что она вовсе не та, кем всегда себя считала. Конечно же, она отнеслась к этому с недоверием – видит Бог, на ее месте я восприняла бы это точно так же! Ей понадобится какое-то время, чтобы разобраться с этой информацией. Потому что, в конце концов, речь идет не о том, чтобы найти семью, о существовании которой она и не подозревала, – а о том, чтобы потерять ту единственную семью, которая у нее была.

И, как ни крути, правда одной жизни превращает другую в обман.

Глава 5

Гэбби

Наши дни

– И о чем я только думала? – сетую я, наверное, уже в сотый раз.

– Ты думала о том, что с тебя хватит, – сообщает мне Фрэнни с экрана моего ноутбука. На этот раз мы воспользовались «зумом», так что мне не надо держать перед собой телефон, пока я хожу взад-вперед по скрипучему паркетному полу и рву на себе волосы.

– Предполагалось, что все это даст мне возможность продвинуться во «Флюксе», а не вылететь из него! – говорю я, проигнорировав ее слова. Теперь, когда всплеск адреналина, вызванный возмущением и уверенностью в своей правоте, прошел, мне остается только недоумевать, как все могло так быстро пойти под откос. – Поверить не могу, что я позволила тебе уговорить меня пойти на это! У меня была отличная работа в престижном журнале. Да, это не была работа моей мечты, но я бы и ее получила, если бы запаслась терпением. Но нет! – Вскидываю руки и качаю головой. – Нет, я позволила тебе убедить меня надавить на Макса!

Если моя лучшая подруга и чувствует себя виноватой в том, что вчера вечером накрутила меня, то по ней этого не видно.

– Тебе надо успокоиться, пока тебя удар не хватил, – невозмутимо говорит она.

Я перестаю ходить взад-вперед и сердито смотрю на Фрэн, безмятежно взирающую на меня из своей крохотной квартирки. С удовольствием швырнула бы что-то в нее, если бы это не означало, что всего лишь разобью экран моего ноутбука.

– Успокоиться? – изумленно повторяю я. – Моей карьере пришел конец, а ты хочешь, чтобы я успокоилась?

– Не драматизируй.

Я не удостаиваю ее вниманием и продолжаю свои «плач и скрежет зубов» [16].

– Господи, мне не следовало давать моей гордости волю. Мне надо было просто…

– Что? – вопрошает она. – Что тебе надо было сделать? Стоять и смотреть, как Лиса отнимает у тебя твой сюжет? Я тебя умоляю. Ты просто боишься, потому что ты не из тех, кто прыгает, не имея страховочной сетки. Но тебе пришлось это сделать. Я знаю тебя, Гэбби. Если бы ты в этом вопросе прогнулась, то потом жалела бы об этом на протяжении всей своей карьеры. Это бы грызло тебя изнутри, пока тебе не стало бы невмоготу продолжать работать там. – Она смягчает тон. – Неужели тебе самой это не понятно? Макс не оставил тебе выбора. Тебе оставалось либо противостоять ему, либо сдаться и отказаться от своего права.